Часть 36

— Надо здесь прибраться, — преувеличенно бодрым голосом сказал Юсик, когда я и он остались наедине со звёздами, — До утра время ещё есть. Я заставила себя встряхнуться и снова обвела взглядом разгромленную обсерваторию, но уже иначе, без бессильной злости на неизвестных вандалов, лишь с практическим интересом. Попросила Юсика: — Посади меня на пол. Вон там, у стола, где самый бардак. Он выполнил мою просьбу, и я занялась тем, что среди вывернутого содержимого своих ящиков выбрала чистую бумагу, ручки и карандаши, потому что в ближайшее время нам предстояло сделать много записей. А я уже подумывала о том, что это будут не только сухие отчёты о наблюдениях за Солнцем, но и наши размышления, и личные выводы, и рассказ обо всём том, что нам довелось увидеть и пережить за эти почти девять безумных судьбоносных дней! Потому что, если уж и отправлять послание в вечность, то пусть оно будет подробным и красочным, таким, чтобы у будущих читателей захватило дух, чтобы они почувствовали всё то, что чувствовали мы, чтобы видели нашими глазами, слышали нашими ушами, и плакали нашими слезами. Это ли не бессмертие? Но пока я раздумывала о высоком, Юсик занялся насущными проблемами, ведь записи нам предстояло не только сделать, но и как-то сохранить, возможно, на долгие годы вперёд. Он, подсвечивая себе дорогу всё тем же налобным фонарём, прошедшим с нами весь долгий путь, спустился вниз. А вернулся, сгибаясь под тяжестью настольного сейфа, некогда стоящего в кабинете отца, затем поменянного на более вместительный и современный, и, по причине ненадобности убранного в одну из гостевых спален. Сейф этот пустовал, был не заперт и поэтому проигнорирован мародёрами. — Вот! — возвестил друг, грохая сейфом об пол, — Положим все бумаги сюда, закроем, а код напишем прямо на дверце. И ещё добавим что-нибудь, типа «очень важно, не проходите мимо»! Идея мне понравилась, сейф представлялся надёжным хранилищем, которое не позволит шальному ветру, ворвавшемуся в обсерваторию через раскрытый купол, растрепать и унести исписанные листы бумаги. А о влажности я не беспокоилась, потому что помнила свой мимолётный сон по дороге сюда, и знала, что в высушенном Солнцем мире никакой влажности просто не будет. И лишь уточнила: — Чем напишем-то? Надо чем-то, что не смоется и не выцветет. — Краска в гараже была. Вряд ли её спёрли. Краску действительно не спёрли, что меня и не удивило. Ведь всё предначертано, а значит судьба не станет чинить нам препятствия на пути к задуманному. Около часа ушло на то, чтобы привести обсерваторию почти в нормальный вид. Мы вернули на полки книги, подняли и установили на стол совершенно бесполезный теперь компьютерный монитор, прислонили к нему картонный щит с логотипом обсерватории Ю-Ю, там же расставили милые моему сердцу мелочи, заправили тахту, спрятав разрезанную подушку под покрывало, даже подмели пол. Затем Юсик провёл ревизию провианта, и его оказалось негусто. Всего лишь то, что привезли с собой и оставили байкеры: несколько упаковок со снеками, да сладкая вода в двух полуторалитровых бутылках. Но это нас мало обеспокоило, голода мы пока не чувствовали, а потом… потом может и не наступить. Поэтому, решив, что с приготовлениями к наблюдениям покончено, мы вернулись на платформу, прихватив с собой чистые тетради и блокноты, стопку офисной бумаги, пучок ручек и карандашей, благо канцелярии у меня всегда было в достатке. И тогда случилось это. Сначала стало вдруг светлее. Я и Юсик одновременно подняли лица к небу, и увидели, что звёздный свет над нами блёкнет, вытесняемый набирающим яркость зеленоватым сиянием. Оно зарождалось в верхних слоях атмосферы, вытягивалось там прозрачными колеблющимися лентами от горизонта до горизонта. — Северное сияние! — радостно воскликнула я, — Это снова северное сияние! Оно теперь, наверно, каждую ночь бывает, но мы не могли видеть его из-за туч, а… ох, Юсик, смотри!! Он и смотрел. Мы оба смотрели, и уже не могли назвать то, что видели, северным сиянием, потому что теперь это было нечто неизмеримо большее. Где-то там, на огромной высоте, порывы солнечного ветра небывалой мощности врывались в магнитное поле Земли, ионизировали молекулы кислорода и азота, тем самым порождая явление, подобного которому вряд ли кто-то когда-либо видел. Небо наливалось изумрудным светом, таким ярким, что ночь исчезла, словно её никогда и не было. Бесшумной волной он прокатился с севера на юг, затопив мир цветами тропических джунглей, а за ним уже следовала другая волна — пронзительно-голубая, как просвеченная солнцем вода океанской отмели. И фиолетовый неон! И расплавленная лава оранжевого огня, и лимонная желтизна, и багровые краски всех земных закатов! Волны света и цвета накатывали одна за другой, наслаиваясь друг на друга и рождая такие оттенки, которым люди не придумали названия потому что никогда их не видели, и не могли даже вообразить. — Начало света! — крикнула я звенящим от восторга голосом, — Начало света, вот оно! Юсик вскочил на ноги, вытянулся на платформе, подняв руки ладонями вверх и тоже закричал что-то в пламенеющие небеса. Разноцветное сияние омывало его, делало похожим на призрак, на невесомую голограмму, постоянно меняющую оттенки. И каким же красивым он был в этот момент, мой лучший и единственный друг! Я поднесла к лицу растопыренные пальцы, с изумлением увидев, что и моё тело стало голограммой, через которую просвечивает окружающий мир, тоже не имеющий больше ни плотности, ни постоянного цвета, а только меняющийся и плывущий куда-то по волнам космического сияния. — Папа, ты видишь это? — прошептала я, почти не двигая губами, но зная, что буду услышана, — Ты видишь? Это же для нас, да? Это специально для нас? И ответ пришёл ясным и простым пониманием. Да, это всё только для нас. Это нас Сияющий Бог вознаграждает за то, что не остались под землёй, за то, что не испугались и пошли путём своего предназначения, за всё то, что вынесли и пережили на этом пути. Понимание пришло и к Юсику. Я наконец-то разобрала что он кричит. Снова и снова кричит в извергающееся небо: — Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём! Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём!! И разве можно было с этим не согласиться? А когда невероятные цвета вокруг нас начали тускнеть и растворяться друг в друге, а сквозь них вновь засветили звёзды, мы увидели, что ночь кончается. В воздухе чувствовалась предрассветная свежесть, а горизонт побледнел. Близилось утро. Юсик принёс снизу большой плед и пару чашек, в которые разлил остатки кока-колы, а затем слегка стукнул краем своей чашки о мою. — С днём рождения, Юля! — Что? Я непонимающе заморгала, потом, загибая пальцы, сосчитала прошедшие дни, и расплылась в растерянной улыбке. — Ой… и правда. Совсем забыла! Мне восемнадцать лет! — Как думаешь, кому-нибудь ещё повезло так отмечать своё совершеннолетие? — Никому и никогда! Мы снова чокнулись чашками, так, что выдохшаяся кока-кола плеснула из них нам на пальцы. Допили её и какое-то время молчали, глядя на вновь ставшее чёрным и бездонным небо, где отгорели последние всполохи северного сияния, которое отныне неправильно было бы называть северным, ведь оно пылало над всей планетой. И я думала о том, что где-то в параллельной вселенной, где события развивались по совсем другому сценарию, мы с Юсиком сегодня будем праздновать мой день рождения в нашем домашнем кинотеатре, с бутылкой вина, огромным сетом роллов и каким-нибудь интересным фильмом про межзвёздные путешествия. Или же в той реальности отец настоял-таки на своём, и тогда сегодня мне предстоит чопорный ужин в окружении людей, с которыми меня не объединяет ничего, кроме социального статуса и взаимной материальной заинтересованности. Но оба эти варианта бы по-своему хороши, ведь там живы отец и Муртаза, а Москва сияет миллионами огней. Интересно, может ли быть так, что после смерти мы не попадаем ни в рай, ни в ад, а просто переносимся в одну из параллельных реальностей, где и продолжаем жить, не помня о том, что умерли? Это было бы прекрасно… — Юсь? — шепнула я притихшему рядом другу, — Юсь, ты веришь в то, что после смерти мы все отправляемся куда-то ещё? Он не удивился вопросу. Наверное, и сам в этот момент думал о чём-то похожем. Ответил без промедления: — Верю. И в то, что там нас встречают все те, кого мы любили и кто любил нас. — Но… ты мусульманин, а я православная. Что, если мы попадём в разные места? — Чушь! — ответил Юсик так уверенно, что я сразу ему поверила, — Бог ведь один, просто имён у него много. Да. И одно из этих имён — Солнце. Уж я-то знаю. Становилось по-утреннему зябко. Мы накрылись пледом и сели на платформе, прижавшись друг к другу плечами, обратив лица на восток, туда, где ночная темнота уже сменилась предрассветной серостью. Разгневанный Бог готовился взойти над горизонтом и встретить его нужно было с уважением, но и с достоинством, поэтому мы вполголоса затянули песенку звездочёта из старого советского фильма, объявляя о том, что прямо сейчас обсерватория Ю-Ю заступает на своё последнее и самое важное дежурство. Нам не дано знать, как долго оно продлится, но даже если пройдут годы до тех пор, пока наш Сияющий Бог не сменит гнев на милость, всё равно рано или поздно это произойдёт. Озоновый слой восстановится, и тогда люди поднимутся из-под земли, найдут то, что мы для них оставили, придумают, как не повторить наших ошибок. И кто-то мог бы сказать, что эти люди не достойны второго шанса, ведь в живых останутся лишь те, у кого хватило власти и денег на место в секретных подземных городах. Такие, как мой отец, готовые предавать и убивать ради собственного спасения. Да, но у них есть дети. А у тех детей тоже родятся дети, и они будут уже совсем другими: добрыми, честными, смелыми, очищенными от любой скверны концентрированным солнечным светом! Они сделают то, что сейчас делаем мы с Юсиком, они возьмут на себя бремя искупления, они всё исправят. И ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём. Честное слово.