Июль – сентябрь 1999 года

30 июля 1999 года Северус. До меня только сейчас дошло, что попади эти письма не в те руки, их могут опубликовать как люб… э-э-э… компрометирующую переписку. Вы же знаете, найдется куча любителей делать поспешные выводы или распускать слухи — подобно коварным слизеринцам. Вам не придется просить о помощи, просто примите ее. И не смотрите при этом так, словно раскусили что-то кислое. Если все же решите рискнуть, учтите — я ожидаю услышать нечто более существенное, чем «номер пять по вертикали» из опубликованного в «Ведьмополитене» кроссворда. И что-то менее обыденное, чем просьба срезать подгоревшую корочку у тоста. Впрочем, на запах жженого хлеба и мармелада в вашем дыхании я вроде не жаловался. Спросите, чем я могу быть полезен? Ну скажем, выслушать вас. Представляю, как вы скривились сейчас. Но дочитайте сперва, Мерлина ради. Я хочу знать все, даже то, что вы считали никому не интересными мелочами, услышать ваш рассказ о том дне, когда маленький Северус научился писать свое имя. Как стащил у мамы из кошелька немного мелочи на конфеты. Хочу, чтобы вы рассказали о визите к Оливандеру. Или сколько весил ваш первый учебник по зельям. И… впрочем, ничего более существенного вы не расскажете. Умеренность во всем, как говорит Северус хренов Снейп. Да кстати, насчет васаби… Это ведь не просто приправа, уверен, что смогу найти для нее лучшее применение. Вот увидите. Гарри 31 июля 1999 года Гарри. Будучи коварным слизеринцем, должен заметить, что если данную корреспонденцию перехватят, позарится на нее разве что «Ведьмополитен» или «Придира». Хотите верьте, хотите нет, мы с Вами — новость вчерашнего дня, и наша переписка годится лишь для третьей страницы вышеупомянутой глянцевой дешевки или для второй, если говорить о сумасшедшем клочке бумаги. Что касается помощи, я сам решу, стоит ли ее принимать и когда это сделать. Вы, несомненно, понимаете: жизнь приучила искать в подобных предложениях какой-нибудь подвох или очередной долг, который придется взвалить на себя. Поэтому решиться на нечто подобное мне непросто. И впредь будет не легче. Вернитесь. Я расскажу, как отец избил меня, обнаружив конфеты — но купленные не на краденные деньги, а на те, что я заработал, помогая матери по дому. Как сначала учителя отбили всякую охоту вообще писать что-либо, а на следующий год принялись высмеивать мой почерк. Оливандер? Мы посетили его тайно и в большой спешке: нужно было успеть вернуться прежде, чем отец заметит наше отсутствие, чтобы он не содрал с меня и матери три шкуры. Мой первый учебник по зельям был легок как перышко, но даже будь он вдвое тяжелее меня, это не имело бы значения. Я берег его, главным образом, как часть семейной истории — данный учебник служил пяти поколениям Принцев и в моих руках смотрелся столь же естественно, как счеты в руках арифмансера. Я показал бы Вам эту книгу, но она похоронена вместе с моей матерью, поскольку у меня не было ни малейшей надежды на появление наследника. Уберите «хренов» из моего имени. У меня для этого слова найдется лучшее применение, и держу пари, оно превзойдет все, что Вы в состоянии придумать для своего васаби. С. 9 августа 1999 года Северус. Хорошо, хорошо. Прошу прощения, что так обошелся с вашей бородой. А все потому, что мне пришлось спешить, пока вы спали. Ну правда, не так уж сильно я ее укоротил. Не смог удержаться. Ваши колючки мне все яйца натерли. Пожалуйста, позвольте вернуться. Это утверждение, а не вопрос. Вы нужны мне. Я скучаю без вас. Гарри 10 августа 1999 года Салазарова мошонка, мальчишка, кто учил тебя так брить?! И чем? Серпом? Нет, не разрешаю. Только не сегодня. И не завтра. И не в любой другой день. У меня и без тебя дел хватает. Заведи себе какое-нибудь пристойное хобби. С. 28 сентября 1999 года Северус. Сегодня видел тебя во сне. Мы стояли на возвышении, застыв в лучах безжалостного света. Обнаженные, вжимаясь друг в друга так плотно, что я чувствовал жар твоего тела. Ты аккуратно снял с меня очки, и я ощутил, как твои пальцы гладят мое лицо. Но как только наши губы соприкоснулись, помост начал вращаться, и из темноты возникли закрытые масками лица членов Уизенгамота. Заметь, не белые маски Пожирателей, а те роскошные, что надевают на маскарады. Послышался шум, словно человек пятьдесят заговорили разом, но лишь один голос заставил меня подчиниться, шипящими нотками направляя мои действия. Возбужденный раздававшимися вокруг стонами и вздохами, я опустился на колени и взял у тебя в рот. Одни зрители движениями языка имитировали половой акт, другие принялись мастурбировать. Знаешь, все это выглядело довольно похабно. Я старался впустить тебя как можно глубже, а сердце стучало словно бешеное. Затем раздался холодный смех, и ритм наших движений сбился. Сверкнул и ударил молоток, круглый как яблоко и красный как свежепролитая кровь, скрепляя вынесенный нам приговор. ВИНОВНЫ. И тут я проснулся, весь в холодном поту. Что, по-твоему, все это может значить? Гарри 29 сентября 1999 года Гарри. Виновны, да? А ты не думал, что Уизенгамот мог огласить не твою вину, а свою собственную? И что, возможно, дело не в мужеложстве, а в том, что они свели нас вместе и оставили всего два выбора: или трахнуть друг друга, или убить. Признайся. Расскажи, в чем ты на самом деле виновен, Гарри. И может быть, я найду парочку забавных способов обеспечить тебе и наказание, и прощение. С.