Часть 4

Сестра медленно, с легким скрипящим звуком, будто механизм долго не смазывали, повернула голову. Её глаза встретились с глазами Лолы. В них не было ни искорки. — Хорошо, — сказала Вероника чётко, как выученную фразу. — Всё на своих местах. Ты пришла. Теперь мы все вместе. — Да, — поддержал отец, не поднимая взгляда. — Все вместе. Надо держаться. Семья. — Кушай, Лолочка, — мама положила ей на тарелку пару картошин и полила шкварками. Это все мягко шлёпнулось, не издав ни звука. — Ты же любишь картошечку со шкварками. Лола смотрела на тарелку. Не любила. Никогда не любила. Она взяла вилку. Металл был холодным и каким-то лёгким, ненастоящим. Она ткнула вилкой в картошку. Она разошлась на кусочки, как сырая тырса. — Папа как работа? — спросила она, туман еще застилал ее голову. Отец нахмурился, будто перезагружая в памяти файл с ответом. — Работа... есть. Всё стабильно. Ничего не изменилось. — Он произнёс это с так, будто это была не фраза, а мантра. — Вероника, а в школе? — продолжала Лола, чувствуя, как её собственный голос становится плоским, подстраиваясь под их тональность. — Школа... да, — сказала Вероника. Она наклонила голову. — Уроки делаю. Всё как у всех. Мама положила свою руку поверх руки Лолы. Тёплое, знакомое, цепкое прикосновение. — Видишь, доченька? Всё хорошо. Всё как раньше. Мы все здоровы. Мы дома. И в этот момент Лола поняла, что они не просто сидят за столом. Они изображают семью. Они разыгрывают сцену из её памяти, а может, даже не конкретную, обобщённый образ «семейного ужина». Они говорят шаблонные фразы, которые, по их представлению, должны говорить люди в такой ситуации. Но в них нет души. Нет тех случайных улыбок, живых взглядов. Есть только куклы, натянутые на каркасы. Отец вдруг поднял свою большую руку и потянулся через стол. Не за хлебом. Его пальцы, грубые и негнущиеся, направились прямо к её лицу, будто он хотел поправить ей волосы. Такой жест он мог сделать раз в жизни, когда она была совсем маленькой. Инстинкт крикнул раньше мысли. НЕ ДАЙ ПРИКОСНУТЬСЯ. Лола резко дёрнулась назад. Стул заскрипел. Вилка с куском картошки-тырсы упала на скатерть, оставив жирное пятно от подливы из шкварок и лука. Движение отца замерло. Его рука застыла в воздухе. Он медленно перевёл пустой взгляд с своей руки на Лолу. На его лице ничего не изменилось, но в нем было что-то зловещее. Мама сжала её руку сильнее. — Лола, что ты? Папа же просто... — Я не хочу, — прошептала Лола. Туман в голове заколыхался, треснул. Она видела перед собой не отца. Она видела манекен в отцовской рубашке. — Не трогайте меня. Вероника, не меняя выражения, повторила шёпотом: — Не трогайте меня. Отец медленно опустил руку обратно на стол. Он снова уставился в свою тарелку. — Надо есть. Силы беречь. Завтра... работа. Всё как обычно. Мама вздохнула, но не с упрёком, а с показной, преувеличенной печалью. — Ну что ж... кушай тогда картошку. Она ведь твоя любимая. Лола подняла глаза и обвела взглядом стол: мама с её натянутой заботой, отец-манекен, сестра-кукла. И пустой стул бабушки Шуры. И она вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла, для чего этот ужин. Это не еда. Это ритуал. Ритуал приглашения в семью. В их ложную, мёртвую семью. И пустой стул — это не просто память. Это место. Оно кого-то ждёт. Или уже занято. Просто она его ещё не видит. От этого осознания по коже поползли мурашки. Туман отступил ещё на сантиметр, и в прореху хлынул чистый, неразбавленный страх. — Я... я не голодна, — сказала она, и её голос на этот раз прозвучал твёрже. Мама на секунду замолчала. Потом её лицо снова расплылось в улыбке. — Ну ладно. Значит, просто посидим вместе. Поговорим. Всё на своих местах. И они сидели. Молча. Трое кукол и одна живая душа, застывшая в коконе нарастающего ужаса, в то время как снаружи, в серой мгле поселения «Рассвет», медленно, неумолимо сгущалась ночь. А запах из бабушкиной комнаты становился всё сильнее, будто дверь в ту самую комнату в этом доме была приоткрыта. И кто-то ждал.