Часть 2

Время в пещере текло по своим законам, отмеряемое не сменами дня и ночи (их слабый свет едва пробивался сквозь завесу водопада у входа), а ритуалами его власти. Утром — ледяная ручья вода для умывания и скудный завтрак. День — его тренировки, её наблюдение или изучение принесённых им свитков. Вечер — его вопросы, её молчание или вымученные, лаконичные ответы. Ночь — его бесшумное присутствие у огня, её прерывистый сон под пристальным, невидимым взглядом. Но однажды ритм нарушился. Он вернулся не один. Следом за ним в пещеру вошли двое других шиноби, в доспехах с веером Учиха. Их глаза, чёрные, а не красные, с любопытством и пренебрежением скользнули по её забившейся в угол фигуре. «Босс, это и есть та диковинка, о которой ходят слухи? — усмехнулся один, молодой, с насмешливым изгибом бровей. — Не очень-то впечатляет. Хоть бы умылась». Второй, постарше, молча оценивал её позу, сжатые кулаки, взгляд. «Сопротивлялась?» Мадара снял доспехи, бросив их на каменную полку с таким видом, будто его родичи были не более чем ещё одним предметом в этой пещере. «Она бросалась на меня с кулаками при первой встрече», — произнёс он просто, и в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нотка, которую Сакура научилась слышать — нотка холодной, собственнической гордости. Молодой Учиха засмеялся. «И ты её живьём притащил? Добр стал, Мадара. Раньше бы на месте прикончил». Воздух в пещере мгновенно изменился. Он не стал холоднее — он стал плотнее, тяжелее, как перед ударом молнии. Мадара не сделал ни шага, не поднял голоса. Он просто медленно повернул голову и посмотрел на говорившего. Это был не взгляд хозяина на подчинённого. Это был взгляд дракона на козявку, осмелившуюся зажужжать у его логова. В его чёрных глазах не было ни гнева, ни оскорбления. Была лишь абсолютная, безраздельная уверенность в том, что одним движением ресниц он может стереть этого человека в пыль. «Она — моя, — произнёс Мадара. Каждое слово падало, как отточенный камень. — Её сила, её гордость, её дыхание — всё это принадлежит мне для того, чтобы я решил, сломать это, сохранить или уничтожить. Твоё мнение, Таджима, так же ничтожно и мимолётно, как твоё умение владеть мечом. Ещё одно слово о ней, и твой язык станет украшением моего пояса. Ясно?» Молодой шиноби, Таджима, побледнел так, что стал похож на призрака. Он склонил голову, бормоча что-то невнятное, и отступил к выходу, не в силах выдержать этот взгляд. Второй клановец молча последовал за ним, бросив на Сакуру быстрый, переоценивающий взгляд. Когда они скрылись, в пещере воцарилась тишина, густая и звонкая. Мадара повернулся к огню, как будто ничего не произошло. Но Сакура не могла отдышаться. Её сердце колотилось где-то в горле. Он защитил её. Нет, не её. Он защитил своё право на неё. Он явил миру, что она — его собственность, и осквернять её имеет право только он. Это было не спасение. Это было клеймление, более явное и публичное, чем любое тавро на коже. «Ты… зачем?» — вырвалось у неё, прежде чем она успела задуматься. Он не обернулся. «Моя вещь должна быть в сохранности. Никто не имеет права повреждать её, кроме меня. Это базовый принцип владения». «Я не вещь!» — сорвалось с её губ привычное, уже почти бессмысленное опровержение. На этот раз он обернулся. В его взгляде не было гнева. Было что-то похожее на усталое раздражение учёного, которому приходится повторять аксиому. «В этом мире — всё вещь, Цветок. Люди — вещи своих кланов. Кланы — вещи своих амбиций. Сила — вещь того, кто может её удержать. Ты — вещь моей воли, потому что я сильнее. Прими это. Вся твоя боль — от сопротивления очевидному». Он подошёл и протянул ей не воду, а чистый, сложенный в несколько раз кусок полотна и небольшой деревянный гребень. «Приведи себя в порядок. Слухи о «диковинке Мадары» уже пошли. Следующим, кто придёт посмотреть, может быть сам Хаширама. Я не хочу, чтобы он думал, что я не могу содержать свою собственность в достойном виде». Она взяла вещи, пальцы сжимая ткань так, что кости побелели. Это была не забота. Это был уход за инструментом. За произведением искусства. Её отражение в воде ручья на следующее утро должно было быть безупречным, чтобы не бросать тень на его репутацию коллекционера. Однажды он не стал запирать её чакру на день. Он просто кивнул в сторону выхода из пещеры, скрытого за стеной падающей воды. «Идём. Ты слишком бледна. Свежий воздух тебе не повредит». Это была не доброта. Это был следующий этап эксперимента. Проверить, сбежит ли она, если дать иллюзию свободы. Или… посмотреть, как она поведёт себя в мире, который для неё был одновременно древним и чужим. Она вышла за ним, протиснувшись сквозь холодную завесу воды. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Перед ней открывалась долина — дикая, прекрасная, не тронутая глобальными войнами её времени. Воздух был пьянящим. И где-то вдали, едва видимая за лесом, струился дымок — возможно, поселение, возможно, лагерь Учиха. Она стояла, чувствуя, как её ноги вросли в землю. Её тело, её инстинкты шиноби кричали: «Беги! Сейчас! Используй дерево, скрой чакру, найди укрытие!» Но её разум, отточенный неделями его психологических игр, работал иначе. Это ловушка. Он ожидает бегства. Он хочет дать ей надежду, чтобы с наслаждением разбить её. Или, что ещё страшнее… он уверен, что она не побежит. Что она уже настолько его, что даже открытая дверь не прельстит её. Она посмотрела на его спину. Он стоял в нескольких шагах, созерцая долину, будто давая ей время сделать выбор. Сакура сделала глубокий вдох. И сделала шаг. Не в сторону леса. Не в сторону дымка. Она сделала шаг вперёд, к краю небольшого обрыва, с которого открывался вид на ручей. Она села на камень, подставив лицо солнцу, и закрыла глаза, как будто просто вышла погреться. Дрожь по всему телу она подавила железной силой воли. Через несколько минут она услышала его шаги. Он сел рядом, не касаясь её. «Мудрое решение, — сказал он без эмоций. — Бегство привело бы тебя прямиком в лапы клановых патрулей. Тебя бы изрубили на куски, прежде чем ты успела бы назвать своё имя. Или, что более вероятно, притащили бы ко мне, чтобы я решил твою судьбу. Ты начинаешь думать, Цветок. Это хорошо». «Я не думаю, как выжить у вас, — тихо сказала она, не открывая глаз. Солнце было таким тёплым. Таким реальным. — Я думаю, как выжить, чтобы однажды убить вас». Он усмехнулся. Не злобно. С оттенком того же холодного интереса. «Честно. Продолжай в том же духе. Цель придаёт твоему существованию форму. А я… — он замолчал, и в его голосе впервые прозвучала не расчётливая пауза, а что-то вроде размышления вслух, — …я становлюсь любопытным. Как далеко ты сможешь зайти по этой тропе ненависти, прежде чем твои ноги сами приведут тебя ко мне?» Они просидели так в молчании ещё час. Она грелась на солнце, а он наблюдал за ней, как за диким зверем, который постепенно привыкает к тому, что клетка открыта, но уже не решается выйти, потому что мир за её пределами стал чужим и страшным. Он стал брать её с собой на короткие вылазки — не на задания, а будто на экскурсии в свой мир. Он показывал ей места будущих сражений, ещё мирные. Указывал на границы земель Сенджу. Рассказывал о стычках, о тактике, о слабых местах вражеских формирований. Это была не болтовня. Это был безжалостный, гениальный анализ войны, поданный как сухие факты. И он ждал её ответа. Ждал её мнения. Сначала она отмалчивалась. Потом не выдержала. Как медик, она видела войну с другой стороны — со стороны потерь, логистики лазаретов, истощения ресурсов. Она указала на тактическую ошибку в одном из его планов, который вёл к неоправданно высоким потерям даже в случае победы. Он остановился и посмотрел на неё так, будто она только что произнесла самое важное за всё время их знакомства. «Эффективность против целесообразности, — произнёс он. — Ты считаешь жизни. Я считаю результаты. Но… — он склонил голову, — твой расчёт верен. Потери ослабят клан на следующую неделю, что даст преимущество Сенджу. Неожиданно. Ты думаешь как командир, а не как солдат». Это была высшая похвала от него. И она отравляла, как самый изощрённый яд. Насилие пришло не от него. Оно пришло извне. Небольшой разведывательный отряд Сенджу, видимо, выследил их. Засада была устроена на обратном пути. Четверо против одного Мадары. Он встретил их с тем же ледяным презрением, с каким встретил когда-то её. Но один из них, молодой и быстрый, использовал технику земли, чтобы отделить Сакуру — слабую, безоружную, по их мнению, пленницу — от Мадары. «Бери её и отступаем! Учиха дорого заплатит за свою диковинку!» — крикнул командир. Руки из земли схватили её за лодыжки. В глазах Сенджу она увидела не жалость, а расчётливую алчность. Для них она тоже была вещью — разменной монетой, трофеем. И в этот миг что-то в Сакуре щёлкнуло. Не страх. Не паника. Ярость. Та самая, слепая ярость, с которой она бросалась на Мадару. Но теперь она была холодной, сфокусированной. Её не блокировали печати. Её чакра, пусть и ослабленная долгим заточением, откликнулась на крик её души. Она не стала применять сложных техник. Она применила то, что было в её крови и мышцах. Простое, чудовищное усиление. Её рука, ещё мгновение назад казавшаяся тонкой и беззащитной, взметнулась вверх и с силой, ломающей камни, ударила по земляным оковам. Глыбы разлетелись в пыль. Шиноби Сенджу, успевший подбежать к ней с верёвкой, застыл в изумлении. Этого мгновения хватило. Её нога описала короткую, сокрушительную дугу. Удар в солнечное сплетение. Хруст рёбер был слышен даже поверх шума битвы. Шиноби рухнул, захлёбываясь кровью. Она повернулась к следующему, её глаза горели холодным изумрудным огнём. Она была медиком. Она знала, куда бить, чтобы убить, и куда — чтобы вывести из строя. Она выбрала второе, работая с безжалостной, хирургической эффективностью. Всё заняло меньше десяти секунд. Когда Мадара, закончив с двумя другими, обернулся, он увидел не пленницу, ожидающую спасения. Он увидел воина. Стоящего над поверженными врагами, с окровавленными костяшками пальцев, с тяжёлым дыханием, но с непоколебимой, опасной стойкостью в позе. Он подошёл, медленно, оценивающе оглядев поле её «боя». «Любопытно, — сказал он. — Ты била не чтобы убить. Ты калечила. Расчетливо. Эффективно. В них больше нет угрозы, но жить они будут. Это… милосердие медика? Или слабость?» «Слабость? — выдохнула она, всё ещё на взводе. — Они не видели во мне угрозы. Теперь видят. Я не убийца. Я защищалась. Как ты и сказал — чтобы не стать вещью в чужих руках». Он долго смотрел на неё. Потом вдруг протянул руку. Не для удара. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая брызги чужой крови. Жест был настолько неожиданным, почти интимным, что она вздрогнула. «Первая кровь, пролитая тобой в этом времени… — его голос звучал тихо, задумчиво. — Ты защищала не себя, Цветок. Ты защищала свой статус. Свой статус моей вещи. Это важный шаг». Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять среди стонов раненых. Она смотрела на свои окровавленные руки. Он был прав. В тот миг её ненависть к нему отступила перед более primal-ным страхом — страхом попасть в руки к другому, чужому хозяину. Она защищала своё место. Место в его аду. Потому что этот ад стал… предсказуемым. Потому что в нём был он. А «они» были неизвестностью, ещё большим злом. Это осознание было горше любого удара. После стычки что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Он перестал запирать её чакру на ночь. Он принёс ей одежду — не богатую, но прочную, удобную для передвижения, явно сшитую не по её меркам, но по её размеру. Он стал оставлять её одну в пещере на несколько часов, уходя по делам клана. Однажды ночью, когда огонь догорал, а буря снова бушевала снаружи, он заговорил, не глядя на неё. «Расскажи мне о будущей войне. О той, в которой я… развожу этот пепел, что на тебе». Она молчала, сжимая колени. Рассказать — значит дать ему оружие. Значит изменить ход истории непредсказуемым образом. «Я не буду спрашивать о деталях, — сказал он, как будто читая её мысли. — Скажи только… это была великая война? Та, что перепахала весь мир?» «Да, — выдохнула она против своей воли. — Великая. Самая великая и ужасная из всех». «И я был в её центре». «Да». «И я проиграл». Она замерла. Как он мог знать? «Откуда…» «Если бы я победил, — он повернул к ней своё непроницаемое лицо, — ты не ненавидела бы меня с такой личной силой. Ты бы преклонялась или боялась, как перед богом. Но в твоих глазах… там есть горечь. Горечь того, кто видел, как его мир рушится из-за одного человека. Ты не из победившей стороны. Ты из выжившей. Ты из тех, кто поднял руины. Так?» Она не ответила. Её молчание было ответом. Он кивнул, как будто получил подтверждение важной гипотезы. «Значит, есть сила, способная остановить меня. Интересно. Это Сенджу? Нет… Хаширама силён, но он один. Это… что-то другое». Он встал и подошёл к ней. Не как тюремщик. Как собеседник в ночи. «Я знаю, что ты хочешь убить меня, чтобы предотвратить это. Но подумай, Цветок. Если ты убьёшь меня здесь и сейчас… что это изменит? Кланы всё равно будут враждовать. Война будет продолжаться. Будет ли твой будущий мир лучше? Или в нём просто не будет меня?» Она смотрела на него, и в её голове, наконец, прорвалась плотина. Усталость, отчаяние, месяцы психологического давления. «Почему?! — крикнула она, и её голос сорвался на шёпот, полный слёз. — Почему ты это делаешь? Зачем тебе этот бесконечный кошмар?! Что тебе дала эта война?!» Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от её. В его глазах не было безумия. Там была бесконечная, всепоглощающая скука. И боль. Такая глубокая, древняя боль, что её собственная показалась царапиной. «Она дала мне смысл, — прошептал он. — Пока я сражаюсь, пока я стремлюсь к чему-то, я чувствую, что живу. Мир… мир — это пустота. Это тина, которая засасывает и превращает сильных в слабых, мечты — в прах. Война — это чистота. Ясность. Либо ты, либо тебя. И я предпочитаю быть «тем». И если для этого нужно сжечь мир… пусть горит. По крайней мере, это будет красиво». Он выпрямился. «Ты хочешь спасти мир? Спаси сначала себя от меня. А потом посмотрим, стоит ли твой спасённый мир одной слезинки, которую ты прольёшь по тем, кого потеряешь на этой пути. А потеряешь ты всех, Цветок. Это правило войны. И ты уже начала. Сегодня». Он ушёл в глубь пещеры, оставив её одну с треском догорающих углей и страшной правдой, которая оказалась страшнее любой лжи. Он не был монстром, рождённым для зла. Он был трагическим героем своей собственной истории, который предпочёл стать демоном, лишь бы не раствориться в банальности мира. И Сакура, сидя в темноте, понимала, что её миссия только что усложнилась в тысячу раз. Убить демона — задача. Но как убить демона, в котором ты начинаешь с болезненной, ужасающей ясностью видеть одинокого, израненного человека?