Часть I. Один

      Она краем глаза заметила Пэнси Паркинсон, стоявшую в нескольких футах от неё. С усмешкой на лице, разумеется. Гермиона вызывающе расправила плечи, подняла подбородок и устремила взгляд на пустые рельсы перед собой.       Платформа девять и три четверти понемногу заполнялась учениками и родителями, негромкий гул голосов постепенно нарастал, превращаясь в какофонию.       Гермиона приехала рано — очень рано, если уж быть точной, — и отправила родителей домой так скоро, как только смогла. Она не хотела, чтобы они почувствовали на себе эти напряженные взгляды и услышали едкие замечания, которые наверняка обрушились бы на них, останься они с ней. Обстановка в магическом мире стремительно накалялась. Та доброжелательность и атмосфера чуда, что окружали ее в начале магического пути, сменились чем-то зловещим и недружелюбным.       Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами, и закрыла глаза. Держись. Гермиона машинально теребила край поношенной футболки с логотипом Genesis — той самой, которую она «позаимствовала» у папы и уменьшила заклинанием после того, как он заставил её выслушать Foxtrot от начала и до конца. «Только подожди, Гермиона, ты с ума сойдёшь от этой гитары…» — всплыл в памяти его довольный голос.       Что-то тяжелое и неприятное подкатило к горлу. Папа. Папа с его пушистыми седеющими волосами и потрепанными джинсами, любитель природы, немного неряшливый, мастер самых ужасных каламбуров, единственный дантист в стране, который заставлял своих пациентов слушать «Rock the Casbah», пока он копался у них во рту.       И мама… её живое отражение — такая же хрупкая, стройная, с бездонной душевной добротой. Мама, у которой на кухне царил творческий хаос. Единственный человек, чьи познания в литературе затмевали её собственные… Родители, обожавшие свою умную дочь-волшебницу, появившуюся в их жизни как чудесная загадка.       Она не могла дышать.       Гермиона почти не заметила, как сквозь клубы лилового дыма, под оглушительный свисток и порыв внезапного ветра подъехал «Хогвартс-экспресс».       Пространство сжималось вокруг нее, она не могла дышать и…       Чья-то рука обвилась вокруг её плеч, и в следующее мгновение Гермиона оказалась прижатой к высокой, крепкой фигуре. Она вздрогнула, вскинув голову. Из-под прядей рыжих волос на неё с теплотой смотрели ярко-голубые глаза.       — Привет.       — Привет, Гермиона, — Рон ухмыльнулся, не желая, кажется, отпускать ее. — Опять стала меньше ростом, а?       Напряжение немного спало; она невольно расслабилась, чуть наклонившись к нему и закатив глаза. Гермиона даже не попыталась сдержать глуповатую, но такую искреннюю улыбку, расползающуюся по лицу.       Затем он развернул её и повёл к своей семье — оазису тепла и рыжих волос посреди толпы чужих, не имеющих значения людей, прочь от её мыслей и, главное, подальше от этой глупой Пэнси Паркинсон.       Она поочерёдно обняла каждого — от Рона до Фреда («Ну здравствуй…»), потом Джорджа («…великолепно…»), Джинни («…эта чёртова Флёр, Гермиона, клянусь Мерлином, я сейчас заору…»), затем Молли («Ты слишком худая, дорогая…»), Артура («А родителей твоих не видно. Жаль, очень жаль…») — и, наконец, буквально растворилась в объятиях Гарри Поттера.       Боже. Она почувствовала себя такой эгоисткой за то, что позволила себе тонуть в своих горестях. У Гарри все было куда хуже, чем когда-либо могло быть у нее. Она отстранилась, чтобы взглянуть на него, его волосы были почти такими же непослушными, как ее, и она увидела, что его зеленые глаза на этот раз были ясными и спокойными.       — Гермиона. Привет.       — Гарри. Здравствуй.       Он широко улыбнулся ей, и ее сердце распирало от счастья при виде этой улыбки. Потому что для Гарри Хогвартс был домом, а семья Уизли — настоящей семьей, и в тот момент она поняла, что он чувствует себя на своем месте.       — Всё в порядке?       — Просто прекрасно.       Но он сделал то самое демонстративно-заговорщическое движение бровями — их устоявшийся сигнал «потом расскажу», — и она, играючи, ответила ему преувеличенным подмигиванием. Ясно. Поняла. Его ухмылка переросла в смешок, и Гермиона не удержалась и снова обняла его.

***

      В поезде Гермиона выслушала всё: от Гарри — о Горации Слизнорте, от Рона и Гарри — об их результатах СОВ, от Джинни и Рона — о Флёр Делакур, которая была либо ужасом, либо воплощением мечты.       Позже она сидела и слушала, как Гарри излагает целую диссертацию, утверждая — нет, вопиюще провозглашая, — что Драко Малфой — пожиратель смерти. Рон и Джинни во время этого монолога неловко отводили глаза. К концу своей тирады Гарри уже тяжело дышал, а тишина, последовавшая за этим, была почти осязаемой.       — Эм… я, пожалуй, пойду, увижусь с Дином… — выпалила Джинни и стремглав выскочила из купе.       Гермиона устало выдохнула.       — Гарри, — начала она осторожно, — Малфою шестнадцать лет, и я сильно сомневаюсь, что…       Рон простонал, а Гарри вспыхнул:       — Как будто возраст что-то значит, когда нужен свой человек внутри Хогвартса…       — Он едва ли мужчина, Гарри.       — Семантика? Серьёзно, Гермиона?       — Что он вообще может сделать, пока здесь сам Дамблдор, и…       — …он явно что-то замышляет… это же очевидно! Рон и Джинни видели, как он угрожал Горбину…       — …и кроме того… да перестань! Он же просто блефовал! Малфой всегда был полон бравады и… и… чёрт! Скажи ему, Рон!       Оба — и Гарри, и Гермиона — уставились на Рона в ожидании. Бедный Рон выглядел измученным, его уши пылали, лоб был напряжен.       — Эм… ну… — выдавил он наконец.       В этот момент в их купе влетела девочка с восторженными глазами и сообщила Гарри, что его вызывает профессор Слизнорт. Рон обратно облокотился на спинку сидения, всем своим видом выражая, что испытывает облегчение от того, что их прервали.       Гермиона посмотрела на него мгновение, приподняв бровь, и просто спросила:       — Почему?       Рон издал короткий, безрадостный смешок, вытянул руки и театрально пожал плечами:       — Иногда Гарри даёт мне передышку от роли вечного неразумного.       Он улыбнулся ей — так же, как на платформе: мягко, с нежностью в глазах, когда его взгляд скользил по её лицу. Щёки Гермионы вспыхнули, сердце забилось быстрее, и смех постепенно угас, пока она ловила его взгляд. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он сказал хоть что-нибудь… или сделал что-нибудь — важное, большое, пугающе-значительное. В животе у неё всё перевернулось от ожидания. Она судорожно втянула воздух — и это, кажется, вывело Рона из оцепенения, из чего бы то ни было, в чём он застрял. Он заморгал, засмеялся нервно и пробормотал что-то о том, что он голоден, и черт возьми, где же эта тележка с едой.       —Да к черту твою асс-мар — раздражённо бросила она.       —Что?       Она устало махнула рукой.

***

      Большой зал был по-прежнему великолепен: небо над ним — сумеречно-синее, полное бурных облаков и без единой звезды; студенты сидели под покровом парящих свечей, а воздух был густ от запаха сытной, тёплой еды.       Гарри всё ещё кипел от злости по поводу назначения профессора Снейпа новым преподавателем Защиты от тёмных искусств. Рон выглядел предельно сосредоточенным, пока кормил себя с поразительной скоростью, а Гермиона думала о футуристических картинах, изображающих движение, о причудливых японских мультфильмах и о Уильяме Теккерее.       Она отодвинула свою полупустую тарелку и безразлично оглядела зал. Джинни сидела рядом с Дином, который обнял ее за плечи одной рукой, в то время как второй мужественно пытался разрезать свой стейк. Симус безуспешно пытался флиртовать с Парвати. Парвати отчаянно пыталась раствориться в воздухе, чтобы избежать Симуса. Лаванда хихикала над участью подруги.       — Скучно, да? — раздался шёпот слева.       Она тихо рассмеялась и повернулась к Невиллу.       — Просто… устала.       Он горько улыбнулся ей. Его когда-то круглое лицо повзрослело и стало более угловатым, но сохранило тот самый, типично невилловский, вид нерешительности и простодушия.       — Ты читала последнюю статью в «Новом журнале травологии» о возможности использования асфоделя для замедления роста раковых опухолей?       Она с благодарностью — и с явным облегчением — окунулась в этот разговор.       Да здравствует Лонгботтом!

***

      Гермиона побрела к огромным дверям Большого зала, сгорая от желания добраться до своей кровати и заснуть. Глаза пылали, голова была тяжелой. С нее было вполне достаточно.       Так что, разумеется, именно в этот момент она столкнулась лицом к лицу с Драко Малфоем у самого порога. Его губы моментально исказились от отвращения, стоило ему её увидеть. Позади стоял Теодор Нотт — вечно равнодушный ко всему на свете.       Гермиона обеими руками была за то, чтобы избегать конфронтации, поэтому сочла благоразумным остановиться и пропустить вперед этого маниакального эгоиста.       Но тут…       — С дороги, грязнокровка.       О боги.       Её усталость и раздражение плавно слились в одно ленивое, вязкое чувство. Она посмотрела на него мгновение, а затем склонила голову. Ее руки выполнили серию изящных движений port de bras: одна рука плавно скользнула в сторону, другая жестом указала на дверь. Нога описала на полу изящный круг и ушла назад, после чего она медленно, торжественно, вопиюще театрально опустилась в реверанс.       Тишина. Толпа студентов вокруг них моментально притихла. Все еще склонив голову, она посмотрела на Малфоя исподлобья. Он выглядел ошарашенным. Потрясённым. Его глаза расширились, губы застыли в полуусмешке. Гермиона едва не потеряла равновесие при виде этого комического выражения. Ситуацию ничуть не улучшало и то, что позади него глаза Нотта внезапно оживились, полные ликования, а он прикусывал губу, чтобы не рассмеяться.       Позади нее кто-то громко фыркнул. Потом раздался хихикающий смешок. Вскоре смех стал громоподобным и окружил их со всех сторон. Гермиона не сводила глаз с Малфоя, и на её лице появилась кривая, победная улыбка.       Он вылетел из зала, процедив сквозь зубы:       — Тупая высокомерная сука.       Нотт расплылся в широкой, почти сияющей улыбке.       Во второй раз за день она почувствовала, как чья-то рука обвивает её за плечи — это Гарри увёл её прочь.       — Это было блестяще! — Джинни подпрыгивала рядом, а с другой стороны подошёл Рон, смеющийся во весь голос. За ними — Дин, Симус, Луна, Невилл, Джастин… Они окружили её, лица сияли от смеха, и на смену усталости Гермионе пришло чувство тихого удовлетворения.