Сорок четыре

      «Добро пожаловать в консульство Британского Министерства магии, штат Виктория», — прозвучал механический женский голос в тот самый момент, когда Гермиона и Тео появились в небольшом помещении.       Пока Гермиона ещё приходила в себя после бурных последствий путешествия с помощью портала, к ним подошёл высокий мужчина с невероятно густой копной волос песочного цвета и приветствовал их:       — Доброе утро!       Он представился как Тимоти Престон и поинтересовался, чем может им помочь.       — Министр Бруствер поручил мне позаботиться обо всём, что вам понадобится.       — А, да, спасибо, — пробормотала Гермиона, щурясь на раннее утреннее небо за высокими окнами; всего секунду назад была ночь. — Вы не могли бы подсказать нам недорогой отель или хостел, где мы могли бы остановиться? Предпочтительно маггловский — мне хотелось бы иметь доступ к телеф…       — Она хочет сказать, — перебил её Тео, хватая Гермиону за локоть, — что мы бы хотели остановиться в дорогом, роскошном отеле. В лучшем, что может предложить город.       — Тео…       — Тсс.       — Э-э, разумеется, — ответил Престон. — Сейчас же займусь этим.       

***

             Гермиона стояла в гостиной апартаментов «Резиденс» отеля «Лэнгем», ошеломлённая, поражённая и более чем немного возмущённая. Роскошь была запредельной: богатые ковры на паркете, тяжёлые драпировки на гигантских окнах с видом на раскинувшийся город, невероятно дорогая мебель и убранство, вазы, полные орхидей… и это не говоря уже о двух огромных спальнях, двух великолепных ванных, столовой, кухне…       — Я не могу позволить тебе платить за это, — пискнула Гермиона.       — Пф-ф, — фыркнул Тео, плюхнувшись на пушистый диван. — Я только что продал особняк, получил доступ к родовому хранилищу… Гермиона, у меня куча денег. Я настолько богат, что это отвратительно. Это ерунда, особенно если учитывать курс галеона к австралийскому доллару.       Гермиона недовольно поджимала губы, переминалась с ноги на ногу, сцепляла пальцы.       — Ох, сядь уже, ладно? — простонал Тео, и когда она нерешительно подошла к парчовому креслу и осторожно села на самый край, он закатил глаза. — Пойду проверю кухню. Ты голодна?       Гермиона покачала головой.       Она уставилась в окно на мерцающую голубым реку Ярра и вздохнула.       Фрагмен Рекрео — подумала она сквозь гудящий белый шум в голове. Фрагмен Рекрео, Фрагмен Рекрео, Фрагмен Рекрео.       

***

             Тео уснул довольно быстро после того, как открыл для себя чудеса холодильника, нарезанного мяса и «Кока-колы» (он держал ладонь на тёплом, гудящем боку холодильника, уставившись на его холодные недра, словно измотанный странник, нашедший Шангри-Ла). А Гермиона тихо прошла в одну из спален и аппарировала далеко от центра города, в прибрежный пригород Ментон, точнее — в переулок рядом с аккуратным, белым зданием.       ЧИППЕР ЧОППЕРС: СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА УИЛКИНСОВ.       Всхлип, сменился смешком — это точно придумал папа. Она будто видела мамино усталое, раздражённое лицо, когда та соглашалась на это название, ненавидя его, но бессильная перед папиной восторженной решимостью.       Чиппер Чопперс?! Ты в своём уме, Роберт?       Нет. Не Роберт. Уэнделл.       Гермиона наложила на себя дезиллюминационное заклинание и ждала у тонированных стеклянных дверей, прижавшись к стене. Когда какой-то молодой мужчина открыл дверь, чтобы войти, Гермиона воспользовалась моментом и проскользнула внутрь вместе с ним. Её рука задела пиджак мужчины, она вздрогнула — они оба замерли — но затем он покачал головой и двинулся дальше.       Гермиона попала в аккуратную, ухоженную приёмную. Под ногами стелился глянцевый белый мрамор, а стены были выкрашены в мягкий мятно-зелёный цвет. В одной из них угадывалась матовая стеклянная дверь — вероятно, ведущая в кабинеты её родителей. Углы комнаты украшали пышные пальмы в горшках, а вдоль стен ровными рядами выстроились тёмно-зелёные кресла. Помещение дополняли стеллаж, заполненный самыми разными книгами, обычная этажерка с журналами, а также низкий кофейный столик. На нём стояли маленькие бутылочки с водой и миска с леденцами без сахара. В углу, за стойкой ресепшена, располагалась девушка с сильно осветлёнными волосами, собранными в высокий хвост. На вид она была не старше Гермионы.       — Доброе утро, мистер Янг! — пропела она мужчине, с которым вошла Гермиона. — Доктор скоро вас примет. Присаживайтесь!       Гермиона устроилась рядом с самым большим растением. Она наблюдала, как девушка без интереса смотрит на экран компьютера. Рассматривала японский пейзаж на стене напротив. Она одновременно и дрожала, и замирала. И трепетала, и каменела. Она…       Зазвонил телефон.       — Да? — ответила девушка. — Да. Хорошо. Конечно, Док.       — Она повесила трубку и кивнула мистеру Яну: — Кабинет номер два, сэр.       Следующие несколько часов — три, согласно часам над стойкой — в клинику входил и выходил непрерывный поток пациентов. Её родители хорошо устроились, что неудивительно. Количество постоянных клиентов, что приходили к ним на родине, не имело равных среди соседних клиник.       К половине первого приёмная опустела. Видимо, наступал перерыв на обед. Девушка вскочила, схватила сумку и умчалась. Пять минут тишины — и Гермиона за это время успела искусать всю кожу на нижней губе.       Потом она услышала, как открылась дверь; в груди завязался болезненный узел. Дверь мягко закрылась… каблуки негромко застучали по мрамору…       Она почувствовала маму прежде, чем увидела. Что-то в воздухе или, может, особая тональность шагов, что-то инстинктивное…       Мама остригла волосы — теперь у неё была очаровательная стрижка в стиле Мии Фэрроу. На носу и плечах проступили веснушки. Она тихо напевала себе под нос, проходя мимо стойки, чтобы положить туда папку и накинуть лёгкий плащ, который до этого держала на сгибе руки. Это было так знакомо — то, как она слегка наклоняла голову, просовывая руки в рукава, потом встряхивала плечами, чтобы плащ сел как надо.       Гермиона была так заворожена, что чуть не опрокинула растение рядом, когда в поле зрения вошёл папа. Ей показалось или его растрёпанные кудри стали чуть более седыми? Кожа чуть загорела, морщинки у глаз и около рта углубились — видимо, он много времени проводил на солнце.       Папа подошёл к маме и бросил на стойку свою папку:       — Она когда-нибудь задерживалась тут хоть на секунду дольше необходимого?       (От звука его голоса Гермиону пронзила волна мучительно нежной любви, которая удвоилась, когда мама ответила: …)       — Оливия? Никогда.       Папа широко улыбнулся и положил ладонь маме на спину, пока они выходили из клиники.       

***

             Тео изо всей силы нажимал пальцем на кнопки пульта, сидя перед телевизором с круглыми глазами.       — Гермиона! — воскликнул он. — Эта штука — просто охренительная!       Сначала новости. Сегодня в Брисбене…       — Ты хоть представляешь, что делаешь? — спросила Гермиона, подходя и садясь рядом с ним на диван.       — Не-а.       Обжарьте мелко нарезанный лук до золотистого цвета… да, вот так… затем добавьте столовую ложку…       — Ты сломаешь пульт, Тео.       —…       — Тео!       — Что?       Я не сомкну глаза,       Так как не хочу уснуть,       Я скучал бы, детка…       Гермиона выхватила пульт из его рук.       — Эй! Что?!       — Ты собирался его сломать.       — Нет, не собирался!       Я скучал бы, детка       Не хочу что-то упустить…       Одним нажатием кнопки она избавила экран от сентиментального Стива Тайлера, и Тео бросил на неё обиженный взгляд.       — И где ты вообще была? — проворчал он.       Она отвернулась, уставившись на пульт.       — Я была в клинике родителей.       Он на минуту замолчал. Гермиона водила ногтем по рельефу между кнопками.       — Понятно.       — Угу.       — Ты их видела?       — Да.       — И…?       — У них всё хорошо. Счастливы.       Он снова замолчал. Гермиона перешла к кнопкам громкости, оставляя следы на мягкой резине.       — Ты думаешь, что, может быть, им не стоит возвращать память, — спокойно сказал Тео.       Её всегда поражало, насколько тонко он её чувствовал.       — Я… я… — начала заикаться Гермиона. — Они счастливы, Тео. Как только я верну им память, они будут разбиты. И в ярости, и подавлены…       — И они справятся. Если что и ясно из твоих рассказов о них, так это то, что они очень сильные.       — Только не когда дело касается меня, — прошептала Гермиона. — Я их слабое место, и… и я это с ними сделала. Они не… они не оправятся! Они…       — Оправятся.       — Они никогда меня не простят! Будут меня ненавидеть.       Тео глубоко вдохнул и аккуратно вытащил пульт из её рук.       — И кто его теперь ломает? — мягко заметил он. Затем обнял Гермиону за плечи и сказал: — Они никогда не смогут тебя ненавидеть. Ты же это знаешь. Ты знаешь их. Они — твои родители.       — Уже нет. Теперь они успешные, счастливые люди. Какое я имею право рушить их жизнь? Как я могу… как я могу сделать это?! Тогда это имело смысл. Тогда это спасло им жизнь. А сейчас? Сейчас? Нет! Я не могу. Я просто… не могу.       — Гермиона, — он опустил подбородок ей на макушку, — ты заслуживаешь вернуть своих родителей после всего, что ты…       — То есть я должна эгоистично прийти и разрушить их жизни?       — Они заслуживают вернуть тебя.       — Они не могут скучать по тому, чего не знают. Боже…       Она уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя потребность в очищающем, рвущем душу плаче, но сдерживала себя, зная, что это будет лишь кратким облегчением.       — Я устала чувствовать себя виноватой, — прошептала она. — Устала чувствовать себя мерзко. Устала быть уставшей.       — Я знаю, — сказал он, наматывая локон её волос на палец. — Я знаю. Тебе не нужно решать прямо сейчас. Дай себе время… подумай обо всем.       — Хорошо, — выдохнула она.       

***

             И она думала. Три дня она металась, мучаясь от дилеммы, принимая и отменяя решения, лежа на разных частях мебели в их роскошных апартаментах. Это была пытка — и она употребляла это слово не фигурально.       Эта боль была не менее жгучей, чем та, которую она испытывала под кончиком палочки Беллатрисы. Палочки, которую на четвёртое утро она крутила меж пальцев, лёжа поперёк кровати и глядя на высокий потолок комнаты. В той же позе она провела всю ночь.       — Ты вообще спала? — спросил Тео, стоя в дверном проёме с банкой колы.       — Немного. — Она не спала вовсе.       Он поднял бровь, но промолчал, наблюдая, как она вертит палочку.       — Ты знаешь, что Олливандер заново открыл лавку? Тебе не обязательно пользоваться её палочкой.       — Она больше не её.       — Но… ну…       — Я убила её.       — Да.       — Она сейчас работает отлично.       — Понимаю.       — Это всего лишь палочка.       — Знаю.       Гермиона вновь уставилась в потолок, и Тео тяжело вздохнул.       — Тебе правда стоит что-то съесть.       — Может быть, позже.       Она знала, что раздражает его. И знала, что ведёт себя невыносимо. Она знала всё это — и всё равно продолжала, надеясь, что он устанет и уедет домой.       Как же она не хотела, чтобы он уезжал. Но… хотела, чтобы уехал, ведь тогда её несчастье стало бы завершённым, полным.       Такими были её мысли — и она ненавидела себя за них.       

***

             — Пойдём немного прогуляемся.       — Зачем?       — Просто… — Тео пожал плечами, пытаясь звучать непринуждённо, но при этом яростно прикусывая язык. — Погода хорошая. Представляешь, это у них называется зима?       — Куда мы пойдём?       — Куда угодно. Как они это тут называют… «обход»?       Они направились на Саутгейт-авеню, оживлённую улицу, застроенную пабами, кафе и ресторанами. Оставшуюся часть дня они провели, прогуливаясь среди громадных сооружений из стали, стекла и бетона. Ветер был прохладным в самом приятном смысле — лёгкое покалывание кожи. Она сделала глубокий глоток освежающего чистого воздуха и посмотрела на небеса: обитель всемогущего, по-видимому. Господа, Бога, Аллаха, Вишну, Зевса, Одина… Она ведь теперь играла в их игру, не так ли?       

***

             Она снова пришла в клинику Уилкинсов через неделю после первого визита. Там было так же многолюдно, и заходить внутрь она не стала. Она стояла — под дезиллюминационным — снаружи, за несколько минут до закрытия.       И действительно, вскоре после этого из дверей выпорхнула блондинка-секретарша. А спустя пять… семь… десять минут…       — Этот мелкий Салливан — просто исчадие ада, честное слово, — проворчал отец, придерживая дверь для мамы. — Он пытался откусить мне палец ШЕСТЬ РАЗ!       Мама ухмыльнулась, её лицо порозовело в свете заходящего солнца.       — А почему, как ты думаешь, у меня «как раз в этот момент» нашёлся срочный звонок, который надо было принять, когда я увидела его в приёмной?       — И ты ещё смеешь!..       Они продолжили идти по тротуару, вместо того чтобы направляться к ряду припаркованных через улицу машин. Гермиона следовала за ними. Она была так сосредоточена на преследовании, что столкнулась по крайней мере с дюжиной людей — завтра, наверное, в новостях будет репортаж о том, что в районе поселились приведения.       На Т-образном перекрёстке они свернули налево и вышли на дорогу, тянущуюся вдоль пляжа. Мама плотнее запахнула на себе куртку, когда холодный морской бриз пронесся им навстречу. Они шли ещё минут десять.       Дом, в который они вошли, был милым, со штукатуренной отделкой и большими окнами. Огромный патио с мангалом и шезлонгами. Нежный шум прибоя завершал эту картину идеальной гармонии.       Гермиона последовала за ними по ровной бетонной дорожке (такой непохожей на ухабистую тропинку дома). Мама провела пальцами по ровному верху аккуратной изгороди, что тянулась вдоль неё (так непохожей на неукротимую живую изгородь дома).       — Я весь вечер мечтаю о бокале вина, — пробормотала она.       — А как мужчина твоей мечты, исполняющий любые твои желания, я позабочусь о том, чтобы ты…       Она прервала его поцелуем, и они оба вошли в свой дом, и их дочь-которой-не-было… наконец поняла…       

***

             — Может, нам стоит ещё раз проговорить план?       Гермиона закусила губу и посмотрела на Тео. Тот был поглощён каким-то нелепым шоу под названием «Кто рискует, тот побеждает».       — Засохшие сиськи Морганы, ну он же не собирается прыгать! О, собирается! Он собирается! Он… Эй! Почему ты всегда так делаешь?!       Гермиона выключила телевизор.       Она прожгла его взглядом.       — Я сказала, — процедила она, — что нам стоит ещё раз проговорить план.       — Я знаю его наизусть. И я прекрасно понимаю, что мне нужно делать: кивать и улыбаться. Я отлично киваю, а моя улыбка — одно из чудес света. Всё под контролем. Не волнуйся, дорогая. Я надёжен. Я готов, так сказать, рвусь в бой. Я…       — Иисус Хр…       — Эм, нет. Скорее Его отец.       Она не успела сдержать улыбку и закатить глаза — Тео, довольный реакцией, дружески подтолкнул её плечом.       — Всё будет хорошо, Гермиона.       В одно мгновение улыбка соскользнула с её лица.       — Пока не станет плохо.       Он покачал головой:       — Я не говорил, что будет легко, приятно или быстро… но всё будет хорошо. Обязательно будет.       — И как ты стал таким оптимистом? — спросила она, стараясь говорить тихо, чтобы голос не задрожал.       — Я вовсе не оптимист. Но когда речь о тебе, Гермиона, я всегда надеюсь только на лучшее.       

***

             …Произошло вот что: время застыло на секунду, а мама и папа стояли в дверях, смотрели друг на друга и улыбались. Время застыло, и они превратились в фотографию — почти идентичную той, что лежала в бисерной сумочке Гермионы… с одним отличием. На той фотографии между ними стояла она.       И в этот самый момент Гермиона поняла. Она принадлежала и к этой картине тоже. Она принадлежала им, а они — ей.       Всё было предельно просто. Мир не встанет на место, пока они снова не найдут друг друга.       

***

             Она вцепилась в запястье Тео, будто это была единственная ниточка, удерживающая её на земле. Безобидная деревянная дверь перед ней с каждым мгновением становилась всё больше и больше…       — Э… мы собираемся стучать? — спросил Тео с той ленивой любознательностью, с какой обычно интересуются у местного бакалейщика, как поживает его жена, пока он пакует продукты.       — Да, — прошептала Гермиона.       Дверь была огромной, горячей на ощупь, и наверняка имела зубы.       — Гермиона?       — Что?       — Стучи.       — Да.       …       — Гермиона!       Она взметнула руку и застучала в дверь, как сумасшедшая: громко, с пулемётной частотой. («Чёрт побери, ты…!!!»)       Дверь распахнулась, и папа в тревоге уставился на них.       — Пр-ривет? — произнёс он, переводя взгляд с неё на Тео и обратно.       — Здравствуйте, — выдохнула Гермиона, и тогда он посмотрел прямо на неё.       Это был неправильный взгляд. Он должен был смотреть иначе — так, как всегда смотрел — с неизмеримым теплом и безграничной радостью. Она не была ностальгирующей или чрезмерно эмоциональной; папа всегда смотрел на неё так, словно она была чудом, которое ему посчастливилось лицезреть. Ей до боли хотелось снова увидеть этот взгляд, так хотелось, чтобы он заключил её в объятия, что слова застыли в горле.       — И? — подсказал он, приподняв бровь.       Тео улыбнулся. Широко.       — Мы просим прощения за беспокойство, сэр, — начала Гермиона неловко, стараясь говорить связно (и не отвлекаясь на то, как Тео страстно кивал). — Меня зовут Гермиона, а это Теодор. Мы… студенты… факультета антропологии в Лондонской школе экономики… в рамках программы обмена. Мы проводим опрос британских эмигрантов об интеграции и… — Гермиона отчаянно взмахнула рукой. — и о подобных вещах, и… если вы не против, мы хотели бы задать вам… и вашей супруге… несколько вопросов.       Выражение скепсиса отца только усилилось. Он несколько секунд изучал их, прежде чем спросить:       — Как вы нас нашли?       — Ну, вы довольно знамениты в этих краях, сэр, — с жаром выдала Гермиона. Она одарила его самой обаятельной улыбкой. — Любимая дантист-пара всех местных жителей.       Это сработало. Всегда работало — и то, что оно сработало снова, когда он был «не-отцом», подарило ей крошечную надежду.       — Проходите, — сказал он радостно. Почти… почти как раньше.       Он провёл их по короткому коридору со стенами цвета яичной скорлупы, увешанными впечатляющей коллекцией гравюр и картин.       Гермиона не смотрела на них — она знала их наизусть. Всю дорогу она смотрела только на затылок отца, на эти кудри, его кудри, её кудри… она сцепила пальцы, чтобы не побежать и не обнять его сзади.       — Кто там? — раздался голос из комнаты, куда они входили.       — Парочка ребят с родины. У них есть к нам вопросы.       Мама уютно устроилась в кресле с книгой на коленях, на ней был безобразный, кривой шарф, который Гермиона связала ещё в разгар своих Г.А.В.Н.Э.-времён. С какой стати она сохранила его, когда вся его сентиментальная ценность была стёрта из её памяти?       — Эм… можно поподробнее? — спросила мама, тепло улыбаясь двум странным молодым людям у неё дома. (Они действительно, должно быть, выглядели странно: Гермиона наверняка была вся красная, а Тео… не переставал… улыбаться… ни на секунду.)       Гермиона едва взглянула на уютную гостиную — большие окна, множество полок, мебель в деревенском стиле. Она снова была не в силах собрать слова в предложение.       Отец пожал плечами:       — Студенты из… Лондонской школы экономики, да? — (Тео кивнул.) — Вот. Расскажите даме, зачем пришли. Я принесу что-нибудь выпить. Лимонад подойдёт? Я делаю лучший лимонад, из всех, что вы пробовали. Скажи им, Моника.       Мама закатила глаза и без выражения произнесла:       — Он делает лучший лимонад из всех, что вы пробовали.       Папа ухмыльнулся и ушёл.       — Итак? — спросила мама, всё с той же доброй улыбкой на лице.       Гермиона проглотила эмоции и повторила тот же шаткий рассказ, что и отцу. Мама прищурилась, внимательно изучая её, пока она говорила.       — Понятно, — сказала она, когда голос Гермионы сошёл на нет. — И что именно вы хотите доказать?       — Уровень… лёгкости социальной интеграции в странах первого мира в эпоху глобализации.       — Хм. Увлекательно.       Их спасло возвращение отца с подносом и четырьмя высокими стаканами бледно-жёлтого напитка.       Знаменитый папин лимонад — он был летней традицией всю её жизнь.       Как только поднос оказался на столике, Гермиона мгновенно приступила к делу.       — Простите, — сказала она, — можно я поближе посмотрю на вашу книжную полку? Я не могу оторвать взгляд…       Как она и рассчитывала, оба оживились и подошли вместе с ней к коллекции книг.       — Как вы их организовали? — спросила она с правдоподобным восторгом, проводя пальцами по корешкам. Она засыпала их вопросами о вещах, которые знала наизусть: почему Спиноза стоит рядом с Витгенштейном? Фантастика у вас отсортирована по стилю… или по географии?       Она застыла, увидев на небольшом участке стены между вторым и третьим стеллажом фотографию в рамке: бывшие Грейнджеры у фонтана в Гайд-парке… и между ними пустое пространство — достаточно широкое, чтобы туда легко поместилась маленькая трёхлетняя девочка.       — Какая прекрасная фотография, — прохрипела она.       Мама и папа встали рядом, неосознанно повторяя позу с того самого снимка.       — Спасибо, — мягко сказала мама. — Это был… восемьдесят первый? Восемьдесят второй?       — Восемьдесят второй, — подтвердил отец, улыбаясь маме.       Потом он посмотрел вниз, на Гермиону — и его глаза расширились. Он снова посмотрел на маму.       — Чёрт возьми, — выдохнул он. — Да вы с ней как дв…       — Вы были правы, мистер Уилкинс! — громко перебил Тео. — Лучший лимонад, что я пробовал!       — Я… эм… да… спасибо, — пробормотал отец.       Они вернулись к дивану, и Тео едва заметно кивнул Гермионе.       — Ты должна попробовать, — сказал он, пододвигая к ней единственный стакан, в который не было подмешано зелья.       

***

             Последние воспоминания её родителей — тот самый последний вечер, когда они ещё знали её, — были восстановлены. Последняя серебристая нить скользнула через их черепа, возвращаясь на своё место в их сознании.       Гермиона опустила руку и отшатнулась на шаг назад.       — Я закончила.       — Нам… разбудить их? — осторожно спросил Тео, положив руку ей на плечо.       — Через минуту.       Минута прошла. Потом ещё три. Мама с папой обмякли друг на друге, их дыхание было прерывистым, а глаза бешено бегали под закрытыми веками.       — Я не могу, Тео.       Комната была такой тихой, такой уютной, словно кокон покоя. Гермионе казалось, что она сейчас умрёт.       — Хочешь, я? — прошептал он, склоняясь, чтобы посмотреть ей в лицо.       — Да, — попыталась ответить она, но слова едва сорвались с губ.       Сжав её плечо в ободряющем жесте, он встал перед спящими родителями и, без каких-либо формальностей или церемоний, произнёс:       — Реннервейт!       Он сразу отступил назад — мама тихо простонала, а папа резко втянул воздух. Гермиона наблюдала, как они медленно приходят в себя, стоя на грани ужаса, надежды и невероятного напряжения: внутри у неё нарастала медленная увертюра O Fortuna…       — Ох… — простонал папа, прижимая ладони к глазам.       Мамины ресницы дрогнули — она медленно, с усилием моргнула, приходя в сознание.       — Что… — прохрипела она. — Что случилось?       — Мам? — прошептала Гермиона. — Пап?       Они дёрнулись так резко, будто их ударило током. Их головы повернулись к ней с пугающей быстротой.       — Гермиона? — выдохнул папа. — Что… Гермиона?       Он вскочил на ноги уже через секунду, глядя на неё с ошеломлённым, неуправляемым страхом.       — Пап, успокойся, я всё объясню…       — Объяснить? Что? Что объяснить? Что случилось — ты… я не знал тебя… Я…       Он протянул руку — и в следующую же секунду отдёрнул её, словно касание обожгло. Мама, всё ещё сидя на диване, тихо всхлипнула. Обе руки были прижаты к губам, и она смотрела на свою дочь с выражением нескрываемого ужаса.       — Всё хорошо, — умоляла Гермиона, делая шаг вперёд… и видя, как они вздрогнули от неё. — Мам… пап… теперь всё будет хорошо. Пожалуйста… пожалуйста, успокойтесь… пап, да, присядь… я объясню… я расскажу всё.       Папа снова опустился на диван, не отрывая от неё взгляда. Мама так и не убрала руки от лица.       — Что вы помните?       — Помним? — слабо повторил папа.       — Да… что последнее вы…       — Ты… и этот парень… вы сказали, что вы студенты… я вам поверил. Я тебя не знал. Тебя. Я не знал тебя, Гермиона! Что за… весь этот год… я не…       — Помнишь последний вечер дома? — перебила его Гермиона, пытаясь звучать мягко, спокойно. — Вы отправили меня наверх — собирать вещи; мы должны были улетать в Австралию на следующий день. Вы вдвоём смотрели телевизор, и я принесла вам чай, и…       Она резко замолчала. И в глазах обоих родителей что-то мелькнуло.       — Помню чай… а потом… — папа заморгал. И вдруг — взорвался: — Господи Иисусе! Потом что?! Помню, как проснулся… и вдруг мы… я… ЧТО БЫЛО В ТОМ ЧАЕ, ГЕРМИОНА?!       Он никогда раньше не кричал на неё. Не так. Не так страшно.       — Ничего. Там не было ничего — ну, капля Сонного зелья, но…       — ЧТО?!       — После того как вы уснули… я… — она застонала и, опустив голову, выпалила на одном дыхании: — Я изменила вам память. Изменила ваши личности, сделала так, чтобы вы навсегда переехали сюда. И заставила вас забыть, что у вас когда-то была дочь.       Она сбросила бомбу — и её ледяное, разрушительное эхо повисло в воздухе. Тишина после взрыва всегда самая страшная. Мамины глаза наполнились слезами. Папа сидел с приоткрытым ртом, совершенно потрясённый.       — Что? — наконец выдохнул он — с шипящим ужасом. — Ты что сделала?       — Я… я…       — Зачем? Почему ты… как ты могла…       — У меня не было выбора! — сорвалась Гермиона. — Они шли за мной! Они бы использовали вас, чтобы добраться до меня! Они бы вас… они бы вас мучили…       — О ЧЁМ ТЫ ГОВОРИШЬ? Кто — «они»?!       — Пожиратели смерти! — вскрикнула она. — Воландеморт! Шла война… Мне нужно было защитить вас, иначе они бы — нет, послушайте — пожалуйста — мама! Я была целью! Они знали, что я дружу с Гарри — и что я магглорождённая — и они знали, где вы живёте, и… и я сделала единственное, что могла, чтобы вы остались живы!       Мама крепко зажмурилась.       — Война?! — выкрикнул папа. — Это твоё оправдание?! Какая-то чертова война?! Ты вторглась в наши головы ради войны, которую никто даже не заметил?!       — Она почти полностью проходила в магическом сообществе — но вы же видели новости, правда? Все эти убийства, так называемые стихийные бедствия…       — Всё так, — хрипло вставил Тео. — Всё стало…       — Кто ты такой? — рявкнул папа.       — Он мой друг. Тео. Он…       — Почему ты нам ничего не сказала? Почему ты с нами не поговорила? Ты не имела права! Как ты могла? Со мной? С матерью?       — Простите! — закричала Гермиона. — Я так, так, так виновата. Пожалуйста, поверьте мне. Если бы был хоть один другой способ — хоть один — я бы…       — Уходи.       Мама наконец отняла руки от лица. Губы её были перекошены яростной гримасой.       — Мам… что…?       — Уходи.       — Нет, пожалуйста, — взмолилась Гермиона, подняв руку. — Просто дайте мне…       — ВОН, — выкрикнула мама, вскочив. — ВОН… СЕЙЧАС ЖЕ.       — Вам лучше уйти, — процедил папа, уставившись в окно.       Гермиона почувствовала, как у неё в груди что-то ломается.       — Просто… пожалуйста…       Тео мягко, но настойчиво увёл её из комнаты…       — Если бы вы только послушали!       Он обнял её в тот же миг, как они оказались в коридоре…       — Нет… пожалуйста. Пожалуйста…       Он аппарировал с ней — и последний слог её отчаянной мольбы растворился в пустоте.       

***

             Свою ничтожность человек       в потомстве множит через край.       Скорей решайся на побег —       и сам детишек не строгай.       Лицо Рона сменялось лицом папы, потом мамы.       Она пыталась извиниться перед всеми — перед ними, перед Малфоем. Она обезумела от вины и горя, и даже распахнула окно в своей комнате, чтобы прошептать извинение Беллатрисе в ночную темноту.       Она отдёрнула голову обратно, когда услышала стук.       — Да?       Тео просунул голову в дверь, губы сжаты в тонкую линию.       — Значит, на ужин сегодня со мной не идёшь?       — Нет, — ответила Гермиона, проводя пальцами по волосам.       Он фыркнул.       — Ну, я кое-что тебе принёс, — и протянул маленький пузырёк.       — Зелье снов без сновидений?       — Да.       — Спасибо, но нет, — резко отказалась она.       — Тебе нужно поспать, Гермиона, — раздражённо сказал он. — Когда ты последний раз спала?       Она пожала плечами.       — Ну, это заметно, — продолжил Тео. — Ты выглядишь ужасно.       Она криво улыбнулась:       — Но ведь эти фиолетовые круги так подчёркивают мои глаза, правда?       Его строгий взгляд едва не заставил её извиниться снова.       

***

             На следующее утро Гермиона села перед телевизором с пакетом чипсов и бутылкой вина.       

***

             Позже тем же днём она всё ещё сидела перед телевизором: пакет чипсов был смят в комок на полу, а бутылка вина почти пуста.       Тео нигде не было видно.       

***

             К вечеру в комнате становилось всё темнее и темнее, а она так и осталась сидеть перед телевизором с новой бутылкой вина. На экране шла какая-то бессмысленная викторина, а ведущий был шумным, чрезмерно жизнерадостным типом с ослепительно белыми зубами. Видимо, у него был отличный стоматолог.       

***

             Глубокой ночью она аккуратно сползла с дивана на мягкий ковёр. Комната была залита мерцающим, неестественным голубоватым светом от экрана телевизора, который она уже давно приглушила. Зрение так размылось, что она могла вообразить, будто находится под водой.       Тооонееет…       Рядом с лёгким звуком приземлилась чья-то голова, и её веки дрогнули, когда она улыбнулась Тео.       — Привет, — выдохнула она.       — Всё в порядке? — спросил он с улыбкой.       — В стельку.       Он тихо рассмеялся, и они оба уставились на люстру над собой.       — Знаешь, — протянула Гермиона, — надо мной тоже висела люстра, когда Беллатриса меня пытала. Только роскошнее, конечно.       — Ну, для Малфоев — только самое лучшее.       — Разумеется, — фыркнула она. — Но дело не в этом… это тоже пытка. Вот это. Сейчас. Давай вернёмся домо… ха! Давай вернёмся в Англию.       — Давай немного подождём.       — Зачем? Ради чего, черт возьми?       Она ударила ладонями себе по глазам. Сильно.       — Дай им время, Гермиона, — мягко сказал Тео. — Совсем немного.       

***

             — Что это, чёрт возьми, такое?!       Это были первые слова Тео, когда он проснулся. Прошлой ночью они оба уснули на ковре в какой-то момент, и Гермионе удалось проспать целых два часа. Теперь же солнце пробивалось сквозь окна, и Тео, потирая глаза, в ужасе смотрел на телевизор.       — Это бананы, — сказала ему Гермиона. — В пижамах.       — Я вижу! — огрызнулся он. — Но… просто… почему?       Гермиона наклонила голову.       — Не уверена.       — И что это они едят?       — Хрустящие медовые пирожные.       — Боже милостивый, они же жуткие. Луне бы понравились.       

***

             К вечеру раздался телефонный звонок.       — ГЕРМИОНА! — заорал Тео из гостиной. — ЧТО ОНО ДЕЛАЕТ?!       Вздохнув, она скатилась с кровати и поплелась туда, где Тео настороженно тыкал в трубку.       — Это так магглы общаются? Это хуже, чем громовещатель!       — Отойди уже, — буркнула она. — Алло?       — Добрый вечер, мисс Грейнджер. Это ресепшен. Здесь двое — мистер и миссис Грейнджер. Они хотели бы…       — Проводите их сюда, — выпалила Гермиона.       — Конечно.       Она опустила трубку в оцепенении. Дыхание её участилось почти до гипервентиляции.       — Что? — спросил Тео. — Что случилось?       — Они здесь! Мои родители… они здесь!       — А.       — «А»?! Как они узнали, где я?!       — Ну… — протянул он уклончиво. — Возможно, вчера, пока ты усиленно напивалась, я… заглянул к ним домой. И оставил записку на двери…       — Ты сделал что? — она уставилась на него.       — Ну, нужно же было дать им возможность связаться с тобой, если захотят… а они бы захотели…       Но ответить она не успела — мелодичный звон известил, что родители прибыли. Они были здесь. Прямо за дверью. Её ноги превратились в свинец, так что Тео пришлось подойти и впустить их.       Свет из коридора растёкся лужицей у порога, и она уставилась именно на эту лужицу. Две пары обуви — поношенные серые броги и блестящие чёрные сапоги — вошли и двинулись к ней. Когда они остановились, она подняла взгляд и увидела их лица: строгие, уставшие, поблёкшие. Вся та радость, что сияла в них несколько дней назад, исчезла. По её вине.       — З-з-здравствуйте, — прошептала она, сцепив руки.       Отец кивнул. Мать отвернулась.       — Спасибо… что пришли.       Мать всё ещё не смотрела на неё. Отец тяжело вздохнул.       — Ты хотела, чтобы мы выслушали, — сказал он резко. — Мы выслушаем. Расскажи всё, Гермиона… всё, что ты скрывала и умалчивала все эти годы.       — Хорошо, я…       — Без лжи. Нам нужно… мы заслуживаем знать всё.       — Я расскажу всё, — заверила она, сглотнув, — обещаю.       

***

             Их тени вытягивались на стенах и казались огромными и уродливо искаженными в свете единственной лампы. На столе стояли четыре стакана, бутылка скотча и ведёрко со льдом, по стенкам которого стекали капли. Все молчали, но отголоски монолога Гермионы, казалось, отдавались в комнате, как сотня медных гонгов.       Её речь и вправду превратилась в монолог, в котором она изложила всё без утайки. Все ужасные вещи, с которыми ей приходилось сталкиваться, те, о которых она когда-то умалчивала или говорила вскользь. Отец всё глубже погружался в кресло, иногда перебивая двумя-тремя вопросами. Мать начала плакать почти сразу… и не переставала. Но так и не посмотрела на Гермиону.       — Ну, вот что произошло, — слабо закончила Гермиона.       Папа потянулся, чтобы налить себе ещё одну солидную порцию скотча, и осушил её залпом.       — То есть ты хочешь сказать, что я мог потерять тебя десяток раз с тех пор, как ты поступила в эту чёртову школу, и… честное слово… что это за адская школа?! Что это за мир, частью которого ты стала? Мы каждый год отправляли тебя туда, думая, что ты учишься вытаскивать, мать твою, кроликов из шляп… а ты сражалась за свою жизнь, боролась с каким-то злом…       Он умолк, чтобы налить ещё. Мама громко всхлипнула.       — Как ты могла нам ничего не сказать? — воскликнул он яростно. — Как могла ни словом не обмолвиться? Мы — твои родители! Мы должны защищать тебя, а не ты нас! О чём ты думала?!       — Они были ведьмы и волшебники, папа, — тихо произнесла она, умоляя понять. — Которые ненавидели людей без магии. Они бы пытали вас уб…       — ЛАДНО! — взорвался он. — Я понял. Мы, значит, слабенькие магглы, которые бы не выжили! Но мы не тупые, так? Ты должна была сказать! И позволить нам позаботиться о тебе… увезти тебя!       Гермиона закрыла глаза.       — Как бы я могла уехать, папа? Бросить Гарри? Рона? Джинни? Всех друзей? Всех магглорождённых и полукровок, у которых не было шансов?       — К чёрту это!       — Нет, папа. Я сделала то, чему вы меня учили. Сражалась за правое дело. Сражалась рядом с друзьями, за свои права, против тирании и угнет…       — Да заткнись ты, — разрыдалась мама. Она всё ещё не смотрела на неё.       — Мама… — прошептала Гермиона, вкладывая в слово всё, что могла.       — А если бы ты умерла? — хрипло спросил отец. — Что бы мы сделали?       — Поэтому я заставила вас забыть меня, — ответила она, снова закрыв глаза.       — Боже… — простонал он. — Не могу поверить, что ты это сделала. Проклятье… не могу.       Затем он рассмеялся — болезненным, безрадостным смехом, который ранил не меньше, чем слёзы матери.       Тишина снова захлопнулась вокруг, пока Тео осторожно не прочистил горло.       — Если позволите… — начал он тихо.       — Ха, — горько фыркнул отец. — Продолжай.       — У меня есть прекрасная возможность — я отлично знаком с другой стороной. С Пожирателями. Мой отец — один из них. Прелестный мужчина, терроризировал меня, убил мою мать, неустанно работал над тем, чтобы снова легализовать охоту на магглов… и так далее. Уверен, Гермиона уже убедила вас, что эта война была делом серьёзным, но позвольте уточнить — уехать с ней вам бы не помогло. Тёмный … Воландеморт имел грандиозные планы. И если бы его не победили, вы бы провели остаток жизни в бегах. И жизнь эта была бы очень короткой. Потому что, если бы не Гермиона… Воландеморт… не был бы повержен. Поттер был бы давно мёртв, если бы не она, и все мы томились бы под властью невменяемого, кровожадного деспота. Она была не просто рядовым солдатом в этой войне, мистер и миссис Грейнджер — она была в авангарде. Если бы не её потрясающий ум и отвага, всем нам бы пришёл конец.       Гермиона хотела провалиться под пол. Она умоляюще взглянула вниз, надеясь, что он исполнит желание. Но кто её когда-нибудь слушал?       Пол не провалился.       Она подняла глаза, когда заметила, что мама потянула папу за рукав.       — Ладно, — кивнул отец и поднялся. — Мы пойдём.       — Подождите… что? — выдохнула Гермиона, когда её накрыло новой волной ужаса.       Вот и всё?       — Уже поздно, — ответил он. — Нам пора. Но… — он нервно кашлянул, — я завтра делаю паэлью. Ту… ну, мою вариацию… которую ты так любишь. Было бы неплохо, если бы ты пришла. Моника не особо её ценит.       — Эвелин, — сипло сказала мама. — Меня зовут Эвелин.       И она вышла за дверь. Гермиона даже не удостоилась последнего взгляда. Отец тяжело выдохнул и последовал за ней.       

***

             — Ты в порядке?       — Наверное.       — Ужин — хороший знак?       — Я надеюсь.       Они сидели на ступеньках набережной реки Ярры, наблюдая за людьми в их воскресных нарядах.       — Не думаю, что мама когда-нибудь меня простит.       Тео покачал головой.       — Простит.       — Ты не знаешь.       — Знаю, — усмехнулся он. — Ты, дорогая, человек, на которого невозможно долго злиться. Уж поверь. Ты невыносимо мила, когда раскаиваешься… невозможно устоять. Думаешь, я всем подряд позволяю игнорировать меня? В смысле, ты каким-то образом даже заставила Драко перестать хотеть стереть тебя в порошок за то, что ты на него наорала.       Её щёки запылали. Она отвернулась — порыв ветра пронёсся над водой, стремясь охладить их снова.       

***

             Около полудня она получила письмо от Гарри и Джинни через консульство. Они спрашивали, как дела, и она ответила, что всё идёт хорошо.       

***

             Папино (сомнительное подобие) паэльи было столь же великолепным, как и всегда, и всё же Гермионе было трудно продолжать есть. Она слишком остро чувствовала, как отец поглядывает на неё, а мать — наоборот, не смотрит вообще.       Зато Тео уплетал за обе щёки.       — Великолепно, мистер Грейнджер, — провозгласил он. — Истинный шедевр.       — Э-э, спасибо, — пробормотал отец. Поколебавшись, он спросил: — Так… как долго вы двое вместе?       Было поистине досадно, что в этот момент Гермиона как раз сделала глоток воды.       — Нет, — поспешно сказал Тео, пока она задыхалась, — не вместе, сэр. Я — величайший человек, которого Гермиона знает, но на этом всё. У меня есть девушка… восхитительно чокнутая. Гермиона нас познакомила, кстати; ещё один повод быть ей безмерно благодарным. Она — лучший друг, о котором только можно мечтать… за исключением моментов, когда она устраивает истерики без причины, или заставляет меня часами торчать в библиотеке, или когда именно из-за неё мне приходится попадать в смертельные авантюры… как полёт на слепом драконе… вместе с Уизли. Но это всё того стоило, если сравнить плюсы и минусы. Она потрясающая, правда? Такая сострадательная и при этом такая свирепая… единственный человек, который может заставить моего идиота-друга заткнуться. Это прекрасно. Более того, я даже…       — Тео, — прохрипела Гермиона. — Может, ты заткнёшься?       Он был оскорблён самым Теодорным образом.       — Ну извини, что пытаюсь воспеть твои достоинства, чтобы родители простили тебя быстрее!       Она могла лишь беззвучно открывать и закрывать рот. Но потом, как ни странно, папа рассмеялся. Это не было искренним весельем — скорее нечто вроде Папиного Смеха. Гермиона ошеломлённо взглянула на Тео, а он победно ухмыльнулся. Она осторожно взглянула на мать: та всё ещё смотрела в тарелку… но определенно что-то чувствовала. Она никогда не могла устоять перед папиным смехом.       

***

             Вечер был ветреным, и папа разжёг маленький костёр в саду за домом, чтобы они могли посидеть рядом.       — Я пойду спать, — объявила мама. Не прошло и пяти минут с того момента, как они устроились.       — Эви, ну же… — мягко пробормотал папа, тянусь к её руке.       — Спокойной ночи, — твёрдо сказала она и ушла обратно в дом.       Уставившись на яркое пламя, которое вспыхивало и рассыпалось в дым, Гермиона придумала себе с десяток банальных метафор о противоречиях жизни. Было странное ощущение: пустая тяжесть. Неловкое, почти болезненное чувство комфорта.       Папа провёл рукой по волосам.       — Ты ведь теперь сюда переедешь, да? — спросил он.       — Я… — она сглотнула. — Я не планировала.       — Конечно переедешь, — уверенно заявил папа. — У нас есть свободная комната, и она просто обязана быть твоей. Иначе зачем бы мы вообще решили покрасить стены в фиолетовый?       — А это разумно, пап? — осторожно спросила она. — Думаю, мама будет против.       — Она смирится, Гермиона. Ты же её знаешь, правда? Она всегда смиряется.       Но в этот раз всё по-другому, — хотела сказать она… но вместо этого лишь закатила глаза, когда Тео воскликнул:       — Я ей то же самое говорил!       — На каком основании вы сделали такое заявление? — приподнял брови папа, хотя уголки его губ едва заметно дёрнулись в улыбке.       — Интуиция, свойственная настоящему мужчине, — надменно ответил Тео.       — Понятно, — папа ухмыльнулся, повернувшись к Гермионе. — Этот тип — псих. Где ты его откопала?       Гермиона фыркнула.       — О, он всегда был где-то рядом, прятался по всему Хогвартсу, как сердитая летучая мышь…       — Отвали, Гермиона…       — А потом он вдруг увязался за мной, и я никак не могла от него избавиться. Он был до невозможности настырный, и даже не попытался постепенно раскрывать свою сущность. Сразу предстал передо мной в своем истинном, сумасшедшем обличии.       — Ужас какой, — пробормотал папа с притворной серьёзностью.       — Она была очарована, говорю же! Полностью покорена…       — А потом я стравила на него Луну — думала, хоть это его протрясёт… но он взял и влюбился в неё.       — Невероятно.       — Она тоже в меня влюбилась! Потому что я само совершенство!       — А мне пришлось месяцами смотреть, как он сохнет…       — Я не сох!       — … краснеет и ведёт себя нелепо…       — …и раз уж мы заговорили о страданиях, нам действительно переходить к твоей одержимости рыжим?       — …и выедает все сладости и пирожные, что я ему присылала! Просто заглатывает их, как чудовище!       — Ты сама предлагала! Сама!       — Знаете, — вмешался папа твёрдым голосом, — у нас всё-таки есть соседи. Не думаю, что им нравится слушать вопящих молодых людей.       — Честное слово, Тео, — Гермиона покачала головой, — возьми себя в руки.       Он показал ей язык, и она рассмеялась.       Только Тео мог так сделать. Только он мог превратить момент, который по идее должен был быть тяжёлым и серьёзным, в легкий и игривый.       

***

             — Ну что ж, — прошептала она в последние минуты, что оставались у них в их гостиничном номере.       — Ну что ж, — эхом отозвался Тео.       Они крепко обнялись.       В лифте он спросил:       — Как долго ты планируешь здесь оставаться?       — Не уверена… но вернусь задолго до начала семестра.       — Мм. Хорошо.       — Передавай привет Луне. И Джинни с Гарри, если увидишь их.       — Я никогда не передам Поттеру привет, Гермиона. Даже ради тебя.       — Придурок.       — Но если я встречу Томаса, Финнигана или Лонгботтома… ага. Передам им твой привет.       — Господь, спасибо, — сухо протянула Гермиона.       — И кто ещё… — Тео приподнял бровь. — Билл и Флёр?       — Конечно.       — Ксенофилиус?       — Э-э…       — Драко?       Гермиона вскинула подбородок и торжественно заявила:       — Я никогда не передам Малфою привет, Тео. Даже ради тебя.       Оставшуюся часть пути до лобби Тео стоял с загадочной улыбкой, напевая мелодию из «Бананов в пижамах».       

***

             Стены комнаты были окрашены в её любимый оттенок фиолетового. На кровати лежали две большие, мягкие подушки — именно такие, как она предпочитала. Над изголовьем висел принт с бутылками в стиле Моранди. Вдоль одной из стен тянулся огромный книжный шкаф, наполовину заполненный её любимыми романами, сборниками поэзии, книгами по истории искусства и политическими трактатами.       Одним словом, это была ровно та комната, которую она бы выбрала для себя. Получается, что даже когда её родители не помнили о том, что у них есть дочь, они всё равно… создали пространство для неё. Пока она смогла стереть себя из их сознания, полностью вытравить себя из их… душ? Ах, снова это раздражающее противоречие.       Как бы то ни было, Гермиона бережно хранила в сердце тот порыв… то бессознательное чувство, что подтолкнуло их обустроить эту комнату.       Она поставила свою бисерную сумочку на пол и села на край кровати, тяжело выдохнув. В открытое окно ворвался холодный ветерок, щекочущий керамический колокольчик, висящий на раме, и заставивший его мелодично позвякивать. Она видела верхушки деревьев и размытый силуэт залива вдали.       — Устроилась? — услышала она голос.       Гермиона вздрогнула, затем собралась и слабо улыбнулась отцу, стоявшему в дверях.       — Да, — ответила она. — Спасибо.       Он посмотрел на неё.       — Ужин будет готов через час. Я готовлю курицу-гриль.       — Звучит замечательно.       Он всё смотрел и смотрел на неё.       Гермиона лишь растерянно моргала, с трудом подавляя инстинктивное желание скрестить руки в защитном жесте... И это молчание разрядилось лишь тогда, когда он, наконец, развел руки и ласково сказал:       — Иди сюда, маленькая мартышка.       Она всхлипнула, завыла, вздохнула — издала какой-то совершенно нечленораздельный звук — и бросилась к нему. Он подхватил её, прижал к себе, сжал, и это было похоже на то, будто её окутало дикое, всепоглощающее облегчение. Страх, голод, боль, пытки, смерть — она всё это пережила, и вот теперь стояла в объятиях, которые заставляли её чувствовать себя в безопасности, наполненной, тёплой и любимой. Она закрыла глаза и прижалась щекой к шершавой ткани отцовской рубашки.