Восемьдесят четыре

ПРОБЛЕМА 2000 ГОДА УДАРИЛА ПО РОЗНИЧНОЙ ТОРГОВЛЕ!

      Гермиона уныло разглядывала зловещий заголовок, стоя в дребезжащем лифте. Компания вокруг источала постпраздничную вялость — точно так же, как два года назад магглы стояли бы в лифтах своих офисов, совершенно не подозревая о катаклизме, разоряющем магический мир.       Десять тысяч платёжных терминалов HSBC перестали принимать операции по кредитным картам. Непроизвольная волна ужаса накрыла её с головой. Сейчас она была совершенно не готова пережить ещё одну катастрофу. По крайней мере, у папы было Ионическое море, чтобы унимать тревогу.       Лифт остановился на её этаже, и она сунула газету в сумку, мгновенно переключаясь в режим магического законодателя. Технологический апокалипсис никоим образом не влиял на судьбу домовых эльфов.       Едва устроившись за столом, она отправила служебную записку Бенджамину Снеллингу в Бюро распределения домашних эльфов. Кто-то из отдела магического обслуживания успел стереть все следы праздничного безобразия Кэти, оставив, как обычно, строгий и безликий офис. Это открытие Кэти вовсе не обрадовало, когда та появилась несколькими минутами позже Гермионы.       — Ужас, — проворчала она. — Хорошо отметила Рождество, Гермиона? Спасибо за планер. Для подготовки к РЕПТИЛИЯМ будет незаменим.       Такуми пришёл с коробкой шоколада, и в течение следующих нескольких часов они обменивались историями, параллельно разбирая свою работу, составляя годовой отчёт и пытаясь придумать вежливую формулировку, чтобы объяснить одному домовладельцу, что требовать с арендатора оплаты его собственных незаконных расширяющих чар — недопустимо.       (Штрафы за такое были чудовищными. Стыд и срам тем, кто потакал столь отвратительному и незаконному поведению.)       Ответ Снеллинга лёг на её стол около полудня — он приглашал зайти в любое удобное время. Тогда она собрала свои вещи, внутренне выпрямилась, укрепилась в решимости и ушла.       На четвёртом уровне у лифтов стояло несколько человек, которые подсказали ей дорогу к Подразделению существ. Он располагался рядом с Отделом духов, возле которого прямо сквозь неё пронеслись два безжизненно-пустых призрака. Гермиона содрогнулась и поморщилась.       Она оказалась в зале ожидания, куда более тесном и мрачном, чем на втором уровне. В углу сидел вампир, с которым она сталкивалась во время прошлого визита, и читал журнал. У кабинета поддержки оборотней ожидали пятеро… очевидно, оборотней.       Самая узкая дверь — такую легко было принять за кладовую, если бы не табличка, — оказалась той, в которую она постучала.       — Войдите, — пропищал очень высокий, писклявый голос.       Внутри оказалось ровно так тесно, как она и ожидала, зато убранство поражало щедростью. На стене висела большая фотография Ньюта Скамандера, а вокруг — картины деревьев и животных, словно нарисованные малышом. Повсюду стояли вазы с цветами, миски с попурри и блестящими камешками, безвкусные, но милые украшения…       — Доброе утро, мисс Грейнджер.       Ошеломлённая декором, она не сразу заметила не менее примечательных обитателей кабинета.       Бенджамин Снеллинг был тучным, щекастым мужчиной с копной песочного цвета волос и очень маленькими зелёными глазами. Он поднял руку и указал на стул перед своим столом.       — Прошу, садитесь.       Слева вновь раздался писклявый голос:       — Мисс Грейнджер желает чаю?       За небольшим столиком у стены, заваленным цветами и свитками, сидела эльфийка в фартуке и балморальской шапочке. У неё были очень длинные ресницы, она держала чайник и лучезарно улыбалась.       — С удовольствием. Спасибо, э-э…       — Бикки. Потому что мама Бикки очень любила печенье.       — Очень красивое имя, — сказала Гермиона, устраиваясь поудобнее.       — Бикки работает моей помощницей уже год, — с тёплой улыбкой сообщил Снеллинг. — Лучшая из всех, что у меня были.       Чай разлили — душистый, цветочный, — и Гермиона не удержалась от комплиментов самому живому кабинету во всём Министерстве.       — Это всё Бикки, — с гордостью сказал Снеллинг. — Она у нас своего рода художник.       — Бикки так рада познакомиться с Гермионой Грейнджер! — восторженно пропищала эльфийка. — Мисс Грейнджер была другом Добби.       — Чем мы можем вам помочь? — спросил Снеллинг.       Гермиона разложила на столе копию своего проекта и вновь пустилась в рассуждения, предназначенные изначально для мадам Баррос, но обращённые теперь к кому-то другому. Она переводила взгляд с человека на эльфийку, стараясь дать понять, что рассчитывает на полноценный диалог втроём. Взгляд Бикки ни разу не дрогнул, пока Гермиона говорила.       — Итак, в общих чертах я хочу добиться пяти вещей, — подытожила она, загибая пальцы. — Свободы, оплаты труда, трудовых договоров, защитных прав и полноценной системы поддержки. Но я не считаю возможным проводить реформы без участия тех, на кого они повлияют. И здесь мне нужна ваша помощь.       Снеллинг некоторое время молча просматривал бумаги. Затем сцепил пальцы на столе и поднял глаза.       — С тех пор как я возглавил Бюро распределения домашних эльфов почти семь лет назад, я написал пятьдесят два письма Визенгамоту, в Департамент права и даже в канцелярию министра — с просьбами о том или ином из перечисленного вами. Меня игнорировали каждый раз. Для них это подразделение — посмешище. Но теперь… когда за дело берётся кто-то с вашим влиянием… мисс Грейнджер, я в восторге. Разумеется, я помогу вам всем, чем смогу.       Гермиона удержала улыбку.       — А ты что думаешь, Бикки?       — Бикки поможет, так же как помог бы Добби! — торжественно заявила она. — Домовым эльфам нужны все эти вещи, мисс Грейнджер. Но они очень боятся.       — Я знаю, — вздохнула Гермиона. — Может быть, если ты будешь рядом, они согласятся со мной поговорить? Открыться новым идеям?       — Другие домовые эльфы думают, что Бикки немного сумасшедшая, — печально улыбнулась она. — Как думали, что Добби был сумасшедшим. Но Бикки будет сильной и храброй, как Добби.       — Спасибо.       Гермиона позволила себе улыбнуться и приготовилась откланяться.       — Я дам вам время ознакомиться с тем, что у меня есть на бумаге, а если позже на неделе найдётся время, мы сможем сесть и составить более подробное предложение… возможно, даже анкету для эльфов…       — Или, — возразил Снеллинг, — мы можем обсудить всё прямо сейчас и сразу прояснить все вопросы.       — Я не хотела бы лишать вас обеденного перерыва!       — Мы его не лишаемся, — он усмехнулся, глядя на Бикки. — Что у нас сегодня?       — Бикки принесла пироги с грибами и курицей! — она припорхнула к шкафчику в углу и достала корзину.       — Мы по очереди приносим обед, — со значением пояснил Снеллинг. — Еда из столовой нам обоим не по вкусу.       Гермиона прекрасно поняла истинную причину: слишком многие ведьмы и волшебники могли бы дать Бикки почувствовать себя нежеланной — если не возмутились бы её присутствием открыто.       — В таком случае, — сказала она, принимая пирог и салфетку, — завтра очередь за мной.       Ещё час они просидели вместе, детально разбирая план Гермионы. И человек, и эльфийка работали с одинаковым рвением. Они достали стопки писем и петиций, составленных за прошлые годы, а также трудовой договор Бикки — неформальный, написанный рукой Снеллинга, но честный и неукоснительно соблюдаемый. Гермиона сотворила доску объявлений, и вскоре всё было наглядно развешено и разложено.       Из их кабинета она вышла почти вприпрыжку. Пустая рутина остатка рабочего дня её нисколько не тяготила. Когда пришло время идти домой, она медленно шла по атриуму, надеясь заметить Драко. Зато наткнулась на Рона и его восторженную подругу-мракоборца Эдит. Он ворчал, что на него свалили рабочую нагрузку Гарри, пока тот с Джинни отдыхает в домике у озера. Эдит находила его ужасно смешным.       Вечером она наконец превратила кровать-стол обратно в стол-кровать. Когда стала раскладывать вещи по ящикам, среди них обнаружился конверт — это было ежегодное мамино пожертвование на день рождения, на этот раз предназначенное для Фонда содействия сквибам.       Свернувшись в собственной постели, она завершила день, прочитав ещё одну главу из книги Эвгения — о том, как он принял зелье ясности одновременно с напитком живой смерти и впал в оцепенение, во время которого, как утверждал, видел Элизий и вёл долгие беседы с огоньками света, воплощавшими души умерших…       …к которым он едва не присоединился в результате своего эксперимента. Неделями он пролежал в Асклепионе, балансируя на грани жизни.       Закладкой служила последняя записка Драко.       Ты должна ему сказать.       Каковы были шансы, что она сумеет подобрать для этого правильные слова?

***

      В течение следующих двух дней новый союз обрастал плотью, превращая скелет проекта Гермионы в полноценное тело и одновременно формируя повестку будущих встреч с домовыми эльфами. Их объединяла цель и сходный пыл — каждый стремился внести свой вклад.       — Мисс Грейнджер, — в какой-то момент пропищала Бикки, — домовых эльфов очень жестоко наказывают, если они используют магию против хозяев, даже когда те причиняют им боль.       — О да, отличное замечание, — пробормотала Гермиона, выделяя пункт о самообороне жирными буквами на свитке.       В результате они с увлечением придумывали жестокие и изобретательные кары за жестокое обращение с эльфами — идеи, которые, разумеется, на пергамент не попали. К концу этого заседания Гермиона стала просто Гермионой, Снеллинг — Беном, а Бикки навсегда осталась Бикки.       Завершив второй день, она вместе с Кэти направилась к каминам, рассеянно болтая и одновременно высматривая бледного блондина. Когда Гермиона уже собралась попрощаться, Кэти бросила на неё странный взгляд.       — Если я скажу тебе кое-что, ты пообещаешь этим не пользоваться?       — Эм…?       — Это может помочь тебе понять мотивы мадам Баррос, — многозначительно предложила Кэти.       — Хорошо. Говори.       — Ты обещаешь?       — Обещаю.       Кэти нервно огляделась, и Гермиона наложила Оглохни, чтобы её успокоить.       — Ты знаешь, я в первые годы в Министерстве много занималась архивами администрации. Так вот, в девяносто втором… где-то в ноябре, прошло закрытое слушание, о котором Министерство не хотело, чтобы кто-либо узнал. Корбан Яксли против Бо — домового эльфа. Этот монстр… якобы… обрушил на своего эльфа почти смертельный шквал проклятий, буквально изорвав его в клочья.       — О боже.       — Тогдашний глава Бюро по распределению эльфов — имени не помню — пришёл в Департамент права искать того, кто возьмётся за дело… и мадам Баррос согласилась сразу. Но ты же знаешь, как всё было. Яксли использовал связи и деньги, чтобы откупиться… Баррос пригрозила обнародовать кое-что из первой войны, что он так старательно пытался похоронить. В итоге Визенгамот пошёл на компромисс: закрытое слушание.       — Дай угадаю, — процедила Гермиона, — ничем это не закончилось.       — Ничем. Яксли заявил, что эльф напрямую ослушался и угрожал ему. Его слово против слова Бо. Дело закрыто, имена вычеркнуты, записи запечатаны и спрятаны в закрытом разделе архива. Это была работа моего начальника, так что… я заглянула. Это было ужасно. Визенгамот буквально растерзал Баррос за пустую трату их времени.       — Но теперь все знают, каким отродьем был Яксли. И он мёртв. Почему же дело до сих пор скрыто? Что стало с Бо?       — Понятия не имею. И с какой стати им пересматривать дело теперь, когда он мёртв?       — Справедливость для…       — Ты же знаешь, им всё равно, — мрачно сказала Кэти.       Перед тем как шагнуть в камин, она напомнила:       — Ты обещала, да? Ты не поднимешь этот вопрос?       — Если я это сделаю, всё предприятие сочтут местью мадам Баррос… как, впрочем, и без того, — тихо ответила Гермиона.       Кровь вскипела.

***

             Всю вторую половину пятницы она провела с Беном и Бикки, доводя их план действий до совершенства. Откровение Кэти подлило масла в огонь и разожгло её сомнения.       Она, возможно, и изводила Бикки вопросами, составляя анкету, но та была безупречно терпелива. Она достала из корзины контейнеры с тунцовым салатом.       По мере того, как тянулся день, Гермиона всё глубже погружалась в свой режим «на задании», снова и снова пересматривая каждую деталь, пока Бен не разразился глубоким, гулким смехом.       — Гермиона, по-моему, мы и так уже были более чем тщательны. День подошёл к концу… год подходит к концу… наверняка у такой молодой леди запланирована вечеринка, на которую нужно попасть.       Она уставилась на него пустым взглядом.       Мир действительно приближался к концу.       Ну… вроде того. В некотором смысле. Скорее всего, нет.       Она чувствовала себя перегретым прибором, который внезапно выдернули из розетки.

***

      Она немного поела, рассеянно переставила вещи в кабинете, накрасила ногти, прочитала еще об одном злоключении Эвгения. Приняла душ и высушила волосы. Совершенно новый, чудодейственный кондиционер ничуть не помог её «триллиону и одному» секущемуся кончику.       Ей не хватало девичьей роскоши собираться вместе с Джинни; сидеть, откинувшись назад, пока та возится с её волосами, и болтать обо всех необыкновенных персонажах их жизни.       Она надела чёрное платье, которое мама купила ей в Сиднее — короткое, облегающее, с длинными рукавами из шифона, глубоким вырезом спереди и ещё более глубоким — на спине. Затем подвела глаза, накрасила губы и собрала волосы в пучок на макушке, закрепив его украшенным камнями ободком. Она подняла руки и сделала самый неуклюжий tendu croisé devant — и тут же сморщила нос и скривилась от самой себя. Новенькие шпильки стояли у комода, всё ещё в коробке. Она села на кровать, надела их, поднялась и, покачиваясь, вернулась к зеркалу.       Никогда прежде она не выглядела так хорошо. Некоторое время она могла лишь изумлённо разглядывать себя, пока её не накрыло мощное чувство — чем-то похожее на то, что она испытала, когда во второй раз снова взяла в руки новую волшебную палочку. Это было усиление чего-то, что она прежде ощущала лишь вспышками: когда родители сияли от гордости, когда преподаватели её хвалили, и когда всё вокруг, кроме Драко, исчезало, пока она путалась в его фразах.       Ты должна ему сказать.       Она сделала шаг (чуть не свернув себе лодыжку) — и тут же споткнулась о новую неприятность. Шпильки пришлось тщательно покрыть стабилизирующими чарами, чарами прочности и чарами сцепления, что неизбежно привело к тому, что она некоторое время ковыляла из комнаты в комнату, привыкая к ощущению, что на подошвах ее туфель, по сути, магическая липучка. Убедившись, что эволюционировала от новорождённого жирафа до относительно уверенно стоящей на ногах женщины, она завернулась в мантию и вышла.       Косой переулок был красиво освещён. Над головой крест-накрест тянулись гирлянды разноцветных волшебных огоньков.       Когда она вошла в Финниганс, было уже почти восемь. Фонари с зелёным и розовым пламенем создавали атмосферу цветущего «Зеленого мира». Несмотря на время, она оказалась среди первых гостей. Отдав мантию вешалке, она заметила, как Тео с серьёзным видом заводит группу людей в отдельную комнату. У бара стояло несколько человек; кое-кто сидел за столами, которых снова стало меньше — их отодвинули к стенам. В самом дальнем конце паба, у одной из полуколонн, обрамлявших фреску, она заметила Драко: он был увлечён разговором со своей обычной компанией и ещё с двумя новыми лицами. Рядом с ним, в красном платье без бретелек, стояла Фиона.       Гермионе срочно нужен был напиток. Может быть, тот крепкий персиковый коктейль… или джин с тыквенным соком.       — Добрый вечер! — поприветствовала она Вассилиоса, подойдя к бару.       Он ответил с явным безразличием.       — Я бы хотела…       — «Апельсиновую загадку».       — Вообще-то…       — Босс сказал, что вам надо дать «Апельсиновую загадку».       — Ну, если босс так сказал… — пробормотала она, пока он принимался за дело.       В нос ударил самый соблазнительный запах на свете, в углу зрения мелькнула чёрная тень — и низкое:       — Грейнджер…       …чуть не сбило её с ног.       Драко, уже слегка разрумянившийся от выпивки, поставил пустой стакан на стойку, и Гермиона на мгновение задумалась, не научился ли он каким-то образом бесшумно аппарировать, минуя все чары.       — Привет, — выдохнула она, слегка оглушённая.       Как же хорошо было наконец снова быть рядом с ним.       — Ещё огневиски, — сказал он Вассилиосу.       На самом деле его рубашка была не черной, а темно-фиолетовой — настолько темной, насколько может быть фиолетовый, не переходя в черный. Каблуки подарили ей совершенно новый ракурс: теперь её глаза находились на уровне его рта. Его нахмуренный профиль был обращён к Вассилиосу, рука напряжённо сжимала стойку, от всей фигуры исходило нетерпение.       — Тебе позволено выбирать себе напиток? — спросила она.       Он бросил на неё короткий взгляд.       — А тебе — нет?       — Нет. Симус решил за меня.       — Ну да, он всегда о тебе по-особенному заботится, — сказал Драко и начал быстро постукивать пальцами.       — Я удивлена, что тебя вообще пригласили после вашей… э-э… стычки.       — В голове у Финнигана просто нет места для обид. — Он поморщился и добавил едва слышно: — Если этому придурку требуется столько времени, чтобы сделать два жалких напитка, как он справится с надвигающейся толпой?       Тук. Тук. Тук.       Вассилиос подтолкнул к Гермионе её стакан. Это был бокал для маргариты, ярко-оранжевый, усыпанный мерцающим золотом.       — Так в чём же загадка? — добродушно спросила она.       Он проигнорировал её.       Постукивание Драко стало ещё более нервным. Гермиона не понимала, зачем он вообще встал рядом с ней, если всё, что он собирался делать, — это демонстрировать, как сильно хочет уйти. Она сдалась и сделала глоток, благодарная сладкой крепости напитка. Вскоре рядом приземлился стакан огневиски, и Вассилиос ушёл на другой конец стойки. Гермиона мрачно приготовилась к тому, что Драко тоже сейчас уйдёт.       Но он не двинулся.       Он сделал глоток — она сделала глоток. И всё. Может, ей самой уйти? Опережая его.       Золото в её бокале переливалось и текло, словно космическая пыль. Ей казалось, будто та же субстанция плывёт и в ней самой — рядом с кровяными тельцами.       — Ты выглядишь просто потрясающе.       Сердце у неё остановилось. Его пальцы остановились. Зрение поплыло — и всё вокруг словно замерло. — Спасибо, — прошептала она.       Его пальцы вновь задвигались — медленно, ритмично. А вот её сердце, напротив, пустилось вскачь.       Ты должна ему сказать.       Она подняла глаза — и они естественно упали на его губы: сейчас ещё в профиль, чуть приоткрытые. Это был не тот взгляд, который означал бы желание взять слова назад.       — Ты знаешь, что там происходит? — спросила она, кивнув на отдельную комнату за спиной.       Он повернулся к ней.       — Нет, — мягко ответил он. — Тео сказал что-то про полуночное зрелище.       — Хочешь проверить? — улыбнулась она.       Его губы приподнялись.       — Почему бы и нет.       Она развернулась и пошла, а он последовал за ней. Идеальное «пошла ты» для Фионы.       У самой двери они обменялись коротким взглядом. Гермиона постучала. Драко выждал ровно две секунды, затем толкнул дверь и вальяжно вошёл.       В комнате было много людей и ни одной единицы мебели. Джордж и Ли сидели на корточках на полу над тем, что выглядело как связка огромных бомб. Они держали палочки наготове и о чём-то яростно спорили. Тео, Дин и ещё двое сосредоточенно изучали толстую пачку пергамента. Остальные просто пили и громко болтали.       Гермиона вздрогнула, когда Тео оказался рядом с ней.       — Привет, красавица, — сказал он, утягивая её к Дину и ещё двоим, представляя их как Венди и Блейка.       Блейк был весь покрыт татуировками. У Венди было ошеломляющее декольте. После короткого, вежливого обмена любезностями все четверо вновь углубились в обсуждение — судя по всему, страстный спор о дизайнах драконов, — а Гермиона и Драко остались стоять рядом, молча и быстро расправляясь со своими напитками.       В конце концов они пришли к согласию, и Дин с Блейком унесли пергаменты к Джорджу и Ли.       — Что вы затеваете? — спросила Гермиона у Тео.       — Секрет. Но будь уверена — это будет нечто выдающееся.       — Гермиона, ты свободна? — вдруг спросила Венди.       Тео фыркнул.       Гермиона моргнула.       — Я… э-э… а почему?       — Моя подруга Ициар завтра уезжает в Испанию, и она отчаянно хочет переспать с британцем перед отъездом.       — О, — запнулась Гермиона, — я не…       — По девочкам не играешь? Ну ладно. — Венди перевела взгляд на Драко.       И тут Гермиона выпалила:       — Невилл сейчас в городе! Он недавно расстался!       Тео снова фыркнул.       — Он симпатичный?       — Да, вполне, — кивнула Гермиона. — Он много времени проводит на свежем воздухе, и это пошло ему на пользу.       — Хуже всё равно было некуда, — заметил Драко.       Она нахмурилась и повернулась к нему.       — Это что ещё значит?       — А как ты думаешь? Он и так выглядел максимально плохо.       — Не говори ерунды.       — Он как стриженный бассет-хаунд.       Тео расхохотался, и Драко явно остался этим доволен. Гермиона бросала гневные взгляды то на одного, то на другого.       — Какие же вы оба ужасные. Вы ведёте себя так, будто вы его друзья…       — Я ему не друг, — презрительно сказал Тео. — Я его насквозь вижу. Делает вид, будто он всем друг, весь такой неуклюжий и глупый, а сам только и делает, что ворует поцелуи…       — О, ради всего святого…       — А я, между прочим, дружу со многими некрасивыми людьми, Грейнджер. Я очень щедр в этом смысле.       После этого повисла тяжёлая, нагруженная пауза — бедная Венди выглядела так, будто жалела, что вообще подошла к этим сумасшедшим со своим не менее сумасшедшим предложением.       И тут по комнате прокатился магически усиленный голос Джорджа, пропитанный непривычным раздражением:       — Все, кто не имеет отношения к «Волшебным вредилкам», немедленно убирайтесь отсюда! Прямо сейчас! Освободите помещение! Я не слышу собственных мыслей, а у меня, между прочим, всего одно рабочее ухо!       Медленно девяносто процентов присутствующих потянулись к двери и вывалились наружу. Гермиона держалась рядом с Драко всю дорогу обратно к бару — но только потому, что допила свой напиток. Отстаивать честь Невилла она явно ещё не закончила. Протискиваясь между двумя женщинами к Вассилиосу (паб за время их отсутствия заметно заполнился), она демонстративно хмурилась, а затем надулась ещё сильнее, когда Драко, улыбнувшись и вежливо сказав «простите, пожалуйста», ловко занял место одной из них.       Получив добавку, она продолжала дуться, следуя за ним к пустому столику. Да, она и вправду злилась — но всё равно села рядом, а не напротив.       Было шумно. Играла музыка — какая-то безликая, грохочущая танцевальная штука. Эфемерный свет, блестящие наряды, бокалы с переливающейся разноцветной жидкостью.       — Почему ты всегда так яро вступаешься за других? — наконец спросил Драко. — Лонгботтома здесь нет, он не увидит, как ты защищаешь его уродливую физиономию.       — Да прекрати ты.       — Нет, не думаю.       — Невилл — замечательный человек!       — Я не говорил, что он плохой человек. Я сказал, что на него неприятно смотреть.       — Это неправда. Это ты — плохой человек!       Он повернул стул к ней и, усмехаясь, наклонился над столом.       — Давай договоримся.       — Нет.       — Я буду сегодня общаться со всеми самыми уродливыми людьми здесь — и буду с ними безумно любезен.       — Нет.       — Но при одном условии.       — Драко, я сказала, что не собираюсь…       — Ты должна всё время быть рядом, чтобы уравновешивать ситуацию.       Как тут было устоять? Как не отвести взгляд, покраснев до корней волос? Как удержать дрожащую улыбку?       Она украдкой посмотрела на него — так как знала, что выглядит мучительно застенчиво — и сказала:       — Я думаю, тебя и одного хватит.       Это принесло ей то, чего она так ждала: медленную, неровную улыбку. Ту, что расползалась по его лицу с восхитительной неторопливостью, в такт тому, как где-то глубоко в груди у неё начинало сгущаться глупое безрассудство.       — Ты предлагаешь мне ходить с зеркалом?       — Никого бы это не удивило.       Он не ответил. Просто сделал глоток и смотрел на неё с усмешкой. Внутренний сгусток безрассудства вибрировал от напряжения.       Ты должна ему сказать.       Скажи ему. Скажи. Скажи. Протяни руку, коснись розовой полоски на его скуле и скажи: ты ужасен — и прекрасен. Когда я с тобой, мир останавливается.       Одна её рука лежала на коленях, другая свободно держала ножку бокала. Обе были совершенно неподвижны — застряв в борьбе между бегством и атакой. Когда они наконец пришли в движение, это выразилось в том, что она сжала собственную ногу, а он поднёс стакан ко рту.       Драко откинулся назад, скрестил руки и приподнял одну бровь — взгляд, способный скрутить желудок узлом.       — Ну так что? — бросил он вызов.       — Конечно нет.       Снова эта улыбка. Порочная. Горячая.       Она облизнула губы.       — Значит, мне придётся следить за тобой весь вечер, да?       Он не отводил от неё взгляда.       — Определённо.       Громовой рёв разнёсся по залу: прямо рядом с баром появился гигантский поющий фонтан. Он воспроизводил только глухой барабанный ритм, зацикленный по кругу. Из него выходил мерцающий дым.       И кто же появился у их столика именно в этот момент? Никто иной как Невилл.       — Лонгботтом! — весело воскликнул Драко. — Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь, дружище? Отлично выглядишь.       Гермиона сжала губы и натянуто улыбнулась Невиллу.       — Что с ним такое? — спросил Невилл с простодушной улыбкой. — Чары веселья?       — Он пьян. Не обращай внимания, — резко ответила она. — Садись… мы так и не закончили наш разговор в прошлый раз. Ты рассказывал о самоплодных кустарниках, которые пытаешься вывести.       — Я бы тоже с огромным удовольствием послушал о твоих попытках самоплодотворения, — вставил Драко.       Гермиона метнула в него убийственный взгляд, но Невилл, ничего не заметив, пустился в подробные объяснения.       К их компании присоединились Фиона (которая сказала Драко укоризненным тоном: «Вот ты где!»), Арнольд и одна из новых гостей — с очень длинными тёмными волосами, по имени Джесси.       — Снова привет! — просиял Драко. — Присоединяйтесь! Уверен, каждому из вас найдётся что ценного добавить к этому блистательному разговору о сочащемся растительном соке. Да-да, подтащите стул… осторожнее с этими очаровательными, э-э, оборками на платье, Джесси.       — Ладно, что с ним не так? — прошептал Невилл Гермионе. — Его что, империусом приложили?       Она осушила бокал.       Разговор вышел совершенно отвратительным. Драко был невыносимо нелеп всё это время. Когда кто-то, проходя мимо, случайно задел ножку его стула, он улыбнулся и сказал, что сам был бы таким же неуклюжим, если бы рядом с ним находился столь отвлекающий спутник. Пара рассмеялась и помахала ему.       — И какой у вас интересный галстук! — воскликнул он им вслед.       Вся эта разношёрстная компания пришла к выводу, что Драко Малфой выпил что-то подозрительное и окончательно свихнулся. Фиона хотела оттащить его в Мунго. Драко настаивал, чтобы они вместо этого нанесли визит «восхитительному» бармену.       Гермиона, вставая, заговорщически наклонилась к нему:       — Значит, по-твоему, все уродливы? — пробормотала она.       — Не все, — шепнул он в ответ.       Он ушёл, а она изо всех сил боролась с очередной улыбкой.       Их уговорили (заставили) сделать круг шотов — Симус, вставший за бар, взял командование на себя. Когда они наконец получили новые напитки, их столик уже заняли другие, и им пришлось искать убежище у колонны — слишком близко к фонтану. Гермиона осушила свой стакан за пять глотков. Делать было нечего.       Музыкальные вибрации сотрясали ей кости. Тени и свет сливались. Толпа давила на грудь.       Фальшивый образ Драко окончательно дал трещину, когда зашла речь о танцах. Все ополчились против него, пытались вытащить на танцпол, а он вырвал руку, посмотрел на них сверху вниз и резко бросил:       — Отъебитесь.       Невилл жестом позвал Гермиону за собой. Она беззвучно произнесла: «Чуть позже».       Тела танцующих были безвольными, текучими, головокружительными. Она прислонилась спиной к колонне и закрыла глаза.       — Ты теряешь сознание?       Голос Драко скользнул по её шее. Она хотела ощущать его всем телом. Хотела ощущать каждую часть его кожи каждой частью своей.       Она открыла глаза и посмотрела на его рот — так близко. Розовый, идеальный, наверняка тёплый, с привкусом огневиски. Не было нужды что-то говорить. Можно было просто… просто…       — Грейнджер?       Она подняла взгляд к его глазам — полуприкрытым, стеклянным под растрёпанной чёлкой.       — Здесь так шумно, — пробормотала она. — Душно. Мне кажется… я… я выпила слишком много… слишком быстро.       Его рука поднялась, замерла — и опустилась.       — Пойдём со мной.       — Куда?       Он уже отвернулся, пробираясь сквозь толпу. Гермиона рванулась следом, прежде чем потерять его из виду. Они снова оказались у бара. Драко жестом велел ей подождать, пока Симус с размахом разливал последнюю партию коктейлей, после чего перепрыгнул через стойку и умчался на танцпол.       Затем, когда Вассилиос отвернулся, Драко торопливо махнул ей и повёл за бар — к раздвижным полкам. Одно касание палочкой — и между ними появилась щель, ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Полки закрылись, отрезав большую часть шума.       В проходе, освещённом обычными масляными лампами, Гермиона внезапно почувствовала себя совершенно живой — и её закружило. Она посмотрела на Драко, и у неё перевернулся желудок. Он указал на узкую лестницу и сказал:       — Прошу.       Она не знала, на сколько ступенек он отставал, пока она поднималась. Открытая кожа на шее, спине и ногах гудела. Свет становился всё слабее; подъём тянулся и тянулся. У неё кружилась голова, она шла медленно. Драко не жаловался.       Наконец показалась цель лестницы — люк в потолке. Она оглянулась через плечо. Драко был на три ступеньки ниже.       — Туда? — спросила она.       — Нет. Я хочу, чтобы мы встали под ним.       Она фыркнула.       — Алохомора.       Конечно, это была крыша. Довольно просторная, почти полностью заваленная пустыми бочками — целые башни и крепости из этих чёртовых бочек. Сбоку стоял ветхий сарайчик, а по периметру тянулся узкий карниз. Но здесь было благословенно тихо. Гермиона слышала только остаточный звон в собственных ушах. Свежий, ледяной ночной воздух окутал её восхитительной дрожью.       — О, так гораздо лучше, — заявила она, глядя на гирлянды огоньков над головой — теперь они были куда ближе.       Драко согласился:       — Лучше, чем внизу, да. И бесконечно лучше, чем в прошлом году, когда ты взобралась на бар и сверкнула своими трус…       — Такого никогда не было, скотина! — она резко развернулась и сверкнула глазами.       Он ухмыльнулся.       Чёрт.       Наедине. На крыше. С ним. В прекрасную новогоднюю ночь.       Пульс трепетал повсюду — беспорядочно — в груди, коленях, горле, кончиках пальцев, над верхней губой…       Она снова вздрогнула.       — Можно… — хрипло спросила она, — я наложу на тебя согревающее заклинание?       — Ты думаешь, я сам не способен наложить его?       — Я доработала своё. Совместила с временными чарами сцепления, чтобы оно держалось дольше и было эффективнее.       — Так вот откуда у Тео… — он закатил глаза. — Я должен был догадаться. — Он поднял и опустил руки. — Давай.       Она сделала это, зная, что он сразу почувствует тепло, и надеясь, что он будет поражён. Драко прошёл мимо неё, окидывая взглядом здания вокруг. Она отвернулась, распространяя тепло по собственному телу — по крови, которая безжалостно колотилась в сосудах.       — Почему бы тебе не присесть? — предложил Драко.       Его фирменное кожаное кресло с высокой спинкой появилось перед ней. Она подчинилась, закинув ногу на ногу — потому что он смотрел. Потом посмотрел на лиф. Потом на вырез. Потом медленно поднял взгляд к её лицу.       Во рту пересохло. Скажи ему. Протяни руку. Скажи: «Драко, иди сюда». И скажи ему.       Он призвал идентичное кресло для себя — прямо там, где стоял, в паре метров от неё. Вне досягаемости. Слишком далеко для чего-либо. Он откинул голову и глубоко вдохнул. Его веки дрогнули.       Это было из тех движений, что делают, чтобы привести мысли в порядок. Мол, ну вот, чёрт, я снова увлёкся. Свет, алкоголь — опять выбили из колеи. Как будто он вздохнул с облегчением или пытался вернуть самообладание. Она не могла отвести от него глаз — даже несмотря на сокрушительный удар очередного отказа.       — Как продвигается твой Проект радикального освобождения домовиков? — спросил он, продолжая разглядывать мерцающие огни.       ПРОК было куда уместнее, чем ПОЭ. Ей уже не хотелось разговаривать. Но она взяла себя в руки и ответила.       — Я работаю над ним вместе со Снеллингом из Бюро домовых эльфов и его идеальной помощницей Бикки. Пока что они настроены с энтузиазмом, полностью поддерживают. Но…       — Так вот где ты пропадала во время обеда на прошлой неделе?       — Да. Мы обедаем у них в кабинете — по вполне очевидным причинам. В общем, на следующей неделе Бикки приведёт нескольких своих друзей и знакомых, чтобы мы могли с ними поговорить. Но я только что узнала, что справедливость для домовых эльфов — это один из проваленных проектов мадам Баррос. У меня ощущение, что мной манипулируют. Теперь я жду, когда она вызовет меня к себе, чтобы в полной мере отбить охоту продолжать, — наверняка сочтёт это поучительным моментом. Снова назовёт затею пустой и скажет, что я идеалистка       — А ты думаешь, что это не так?       — Не в том смысле, в каком она это имеет в виду.       Драко закрыл глаза и усмехнулся.       — А в каком она это имеет в виду?       — Она хочет сказать, что я идеалистка в наивном и непрактичном смысле, тогда как на самом деле я идеалистка в смысле вдохновляющем, побуждающем к действию.       Он хихикнул, открыл глаза и посмотрел на неё, а её собственный взгляд дрогнул и скользнул вниз.       — Каждый раз, когда она так говорит, это бесит. Почти так же, как когда кто-нибудь из Лавгудов называет меня ограниченной.       — Ты не ограниченная, — сказал он.       Она улыбнулась.       — Ты упрямая как черт.       Улыбка исчезла.       Нахмурившись и глядя в пол, она сказала:       — Значит, ты тоже как они. Я не упрямая. Я решительная.       — Решительно упрямая. Неразумная и задиристая.       — Задиристая?!       Она встрепенулась, готовая опуститься до того, чтобы наговорить ему гадостей, но наткнулась на его сияющие глаза и снисходительную, дразнящую улыбку. Вся злость мгновенно ушла. Он был лишь бумажным тигром.       Они на короткое время замолчали. Гермиона снова закинула ногу на ногу, коснулась боковой стороны шеи. Она и сама не знала, зачем это делает, но надеялась, что он смотрит.       Он не смотрел.       — Расскажи мне о послерождественском банкете , — выпалила она.       — Нечего рассказывать, — быстро ответил он.       — Очень официальное мероприятие, полагаю?       — Официальное. Да.       — Моим родителям ты очень понравился, — осторожно сообщила она.       Может быть, мадам Баррос была права, и она действительно идеалистка именно в этом смысле. Иначе почему она ожидала улыбки — а вместо этого он дёрнулся и напрягся, почти одновременно?       — Ты ведь хорошо провёл тот день… правда?       — Да.       — Моя мама назвала тебя очаровательным. Ты можешь представить себе что-нибудь более возмутительное?       — Ну, в этом ты можешь винить только себя, — ответил он с неожиданной резкостью.       — Подарки помогли, — усмехнулась она.       Его лицо стало суровым.       — Ты ведь им ничего не сказала, да? — В её взгляде мелькнуло недоумение, и он добавил: — Обо мне.       Разве они уже не обсудили всё это?       — Они знают, кто ты, — сказала она.       — Ты им солгала.       — Я не лгала! — воскликнула она. — Если только ты сам не лгал. Не лжёшь до сих пор. Если только всё это не было…       — Ты солгала умолчанием, — горько перебил он.       — Я не лгала. Да, я умолчала, но…       — Ты не имела на это права. Ты думаешь, они бы пригласили меня, если бы знали? Назвали бы они меня очаровательным тогда?       Он что, не читал её стикер?       — Почему ты вообще ударяешься в такие бессмысленные гипотезы?       — Они заслуживали знать, с кем сидят за столом. Это было неправильно…       — Тогда почему ты не сказал им? Или… зачем ты вообще пришёл? — выкрикнула она. — Зачем ты пришёл, если всё было так неправильно?       — Потому что ты, чёрт возьми, меня попросила!       — Вот именно! Ты вообще помнишь, с кем разговариваешь? Ты правда думаешь, что я, — она яростно ткнула в себя пальцем, — я стала бы приглашать тебя праздновать Рождество с моими родителями-магглами, если бы у меня были хоть малейшие сомнения?       — Это не… это…       — Чего ты, чёрт побери, от меня хочешь, Драко?       Его взгляд вспыхнул, губа дёрнулась, готовясь излить поток обвинений, но сейчас была не его очередь. Ногти больно впились ей в ладони.       — Ты устроил такую истерику, когда решил, что твоё прошлое используют против тебя. Ты был невероятно груб со мной, заставил меня бегать за тобой и успокаивать тебя… а теперь ты читаешь мне нотации за то, что я поступила в духе «двигайся вперед»? Что я, по-твоему, должна делать? Как правильно себя вести?       — К чёрту всё это! — рявкнул он. — Речь идёт только о том, что твои родители понятия не имели, кого принимают, и были чертовски любезны!       — О, так теперь ты считаешь, что не заслуживаешь… — Она оборвала себя и вскочила на ноги… пошатнулась… но, к счастью, устояла. — Как ты смеешь? — выплюнула она.       Он тоже вскочил.       — Как я смею — что?       — Как ты смеешь отчитывать меня за то, что я… Как ты смеешь вынуждать меня защищать твоё отвратительное прошлое!       Он отшатнулся, и его лицо так резко помрачнело, словно она снова его ударила.       — Это не… я не… нет. Я не — я бы никогда…       — Нам нужно вернуться, — холодно сказала она. — Тео будет безутешен, если мы пропустим шоу.       Он ушёл, не оборачиваясь.       Гнев кипел и извивался. Опьянение, трепетная застенчивость, дерзкое ожидание — всё это исчезло. Осталась лишь беспокойная ярость. Она с яростью испарила своё кресло.       Драко же оставил своё на месте. Сколько ещё этих дурацких кресел он уже разбросал по миру? Следующим крупным загрязнителем окружающей среды станет мебель — и всё по вине одного раздражающего, въедливого, упрямого человека.       — Твоё чёртово кресло, — прорычала она.       — Мне жаль, — пробормотал он у неё за спиной.       — Уверена, что нет, — огрызнулась она. — Эванеско.       — Нет, Гермиона. Мне правда жаль.       Она обернулась — и его выражение лица выбило у неё дыхание. А то, что он сказал дальше, словно вбило огромный гвоздь ей в макушку и пригвоздило к месту.       — Мне жаль за то, каким я был и как себя вёл. Мне жаль, что я когда-либо верил, будто кто-то может быть хуже других… что ты, твои родители — хуже. — Он молча посмотрел на неё. — Похоже, я даже не способен сказать это, не задевая тебя.       Высокая, бледная, изломанная фигура под навесом радужных огней. Его волосы вобрали в себя все цвета, но глаза оставались прежними.       — Мне жаль, — повторил он и нахмурился. — Я должен был сказать это месяцы назад. Год назад.       — Ты имел бы это в виду год назад?       — Да, — горячо настаивал он.       — Тогда почему ты этого не сказал?       — Я не знал как. — Он с тоской посмотрел на край крыши, словно всерьёз подумывал прыгнуть. — Ты сказала, что я могу извиняться перед всем миром до конца жизни — и этого всё равно будет недостаточно.       Её дыхание сбилось на долгие минуты.       — Ты сказал, что тебе не за что извиняться.       Он тяжело вздохнул.       — Это было полнейшей чушью. Но я… я не могу передать словами, насколько я тебя за это возненавидел. И за то, когда ты это сказала.       — Я больше так не думаю, — с трудом выдавила она.       Но что насчёт того, что он выбрал говорить всё это именно сейчас?       Она хотела накричать на него — да, он заставлял её чувствовать себя хуже… пока она не решила, что он слишком жалок, чтобы иметь хоть какое-то влияние на её самооценку.       Она хотела сорваться на него за то, что он осмелился извиняться уже после того, как она простила его настолько, чтобы полюбить.       Она хотела сказать ему, что он больше не заставляет её чувствовать себя хуже; что он заставляет её чувствовать себя больше, чем кто-либо когда-либо.       Она хотела уверить его, что примет его извинения, потому что знает — он искренен.       — Я пытался показать, что я не тот, кем был. Что я не придерживаюсь тех взглядов. Что я… я правда — он снова взглянул на выступ. — Может, я делал это хреново, может, этого недостаточно…       — Нет! Это… ясно… о-очевидно…       С её-то словарным запасом — и чтобы слова так предательски отказали…       Он весь состоял из острых линий и выверенных движений, когда сказал:       — Я сожалею обо всём. Я жалею, что когда-либо произносил то слово и действительно имел его в виду. Я жалею о… о жестокости. И я не пытался заставить тебя защищать меня. Я не должен был быть ублюдком, обвиняя тебя в том, что ты еще держишь на меня зло. — Он сглотнул, челюсть ходила, будто он говорил через силу, но взгляда не отвёл. — Я просто не знаю, как жить с мыслью, что ты всё ещё так думаешь.       Я не думаю.       Но она могла лишь (глупо, слабо) покачать головой. Слёзы цеплялись за ресницы, и она не могла их стереть. Они застилали зрение, размывали всё, кроме него. Бочки превратились в пятна, огни растеклись яркими полосами цвета, а Драко — чёткий и ясный — стоял посередине. В горле застрял невыразимый ком слов.       Они долго смотрели друг на друга. Ей казалось, что в его глазах мольба. Возможно. Она была слишком выжата, чтобы что-либо точно понимать.       Драко развернулся и направился к люку. Шар в её груди раскололся, когда она увидела его склонённую голову, напряжение в плечах и спине. Она рванулась вперёд и сомкнула руку на его предплечье.       Он застыл. Словно был сделан из чего-то негнущегося и неизменного; и когда он медленно повернулся к ней, сделал это именно так, как повернулся бы кто-то из подобного материала. Его глаза были широко раскрыты, губы слегка приоткрыты, и он был так неподвижен, что ей показалось — он перестал дышать.       И тут она поняла.       Это было его левое предплечье. Она взглянула на место прикосновения — между Тёмной меткой и кончиками её пальцев был всего один слой ткани. Она подняла взгляд. Он просто смотрел. Неподвижно.       И тогда она улыбнулась — всей собой. Сжала его руку чуть крепче (тёплая, упругая плоть почти не поддалась) — и отпустила. Рука безвольно опустилась вдоль тела. Он ожил на дрожащем вдохе.       Вместе они пошли к люку. Драко открыл его и, не поднимая глаз, ждал, пока она спустится.       Спуск был таким же медленным и таким же молчаливым, как подъём. Драко шёл на неизвестном расстоянии позади. Она опустила голову, осторожно считая ступени; её спина была полностью в его распоряжении. С каждым шагом она думала о том, что было бы, если бы он провёл пальцами вдоль позвоночника, если бы остановил её и прижался губами к затылку.       Она остановилась у подножия лестницы. Драко обошёл её и остановился в дверном проёме. Остановился, но не обернулся. Её невысказанная мольба — к чёрту вечеринку, в кабинете Симуса есть камин — так и осталась несказанной.       Они снова вошли в паб, и их встретил хаос. Вассилиос прервал свою работу, чтобы бросить на них неодобрительный взгляд, явно сделав непристойные выводы о том, чем они занимались. Гермиона густо покраснела, проходя мимо. Драко задержался за напитком — она поняла это только тогда, когда её зажало в толпе танцующих. Одержимые весельем гуляки толкали и тянули её через весь танцпол. Она без стеснения работала локтями, пока не оказалась у двери в приватную комнату, но внутрь не вошла. Она прислонилась к стене рядом, обхватив себя руками.       Диссоциация.       Танцующие превратились в сеть разноцветных огней, и под песню, которая звучала как «мне жаль, я обо всём сожалею, я должен был сказать это год назад», она заплакала. Тихо — как гитара, что нежно плачет. Приглушённые всхлипы были не совсем от горя; это была разрядка. Облегчение. Ослабление узла, о существовании которого она даже не подозревала. Он был где-то за шаром… маленький… злокачественный… и теперь исчез.       Дверь открылась. Тео, Джордж и Ли вынесли большой ящик. Музыка оборвалась, и каждый источник света погас. Сквозь кромешную тьму и гулявший вокруг шум громко прозвучало чёткое Инсендио голосом Джорджа. Послышалось шипение пламени и треск горящего фитиля.       К потолку взметнулся огромный дракон. Он был ослепительным: чешуя из красных, зелёных, синих и золотых искр, хвост и крылья из серебряного огня. Он скользил под и над балками, кружил вокруг колонн, парил над неистовой толпой. В какой-то момент он пролетел прямо над её головой, затем осветил людей вокруг — и, наконец, Драко. Одно короткое мгновение он был охвачен светом, глаза широко распахнуты, устремлены вверх.       После последнего круга дракон взорвался сияющими осколками, которые упали в лампы и вновь зажгли их. Единый крик «С НОВЫМ ГОДОМ!» закончился миллиардом поцелуев. Джордж и Анджелина, Рон и Эдит, Падма и Трейси, Симус и какая-то девушка, Дин и какой-то парень, Тео и… Венди.       Драко нигде не было.       Внезапно её объятия наполнила рыдающая Парвати.       — С Новым годом, Гермиона, — выла она.       — И тебя, — Гермиона в замешательстве похлопала её по спине.       Парвати отстранилась. Она выглядела ужасно.       — Мы с Лавандой всегда обнимались в полночь, каждый год, — всхлипнула она. — И обещали, что будем подругами навсегда. Теперь ты и я будем подругами навсегда, ладно?       — Эм… ладно.       Падма и Трейси спасли Гермиону от дальнейшей неловкости, и обе обняли Парвати.       — Я знаю, что Гермиона — твоя подруга, но можно, чтобы она была и моей тоже?       — Конечно можно, Паро. Пойдём. Нам пора домой.       Они растворились в толпе, и рядом появился Тео. Он поцеловал её в макушку — так папа целовал её в детстве, когда она тайком спускалась вниз в полночь, чтобы посмотреть, как взрослые празднуют свой взрослый праздник.       — С Новым годом, Тео.       — С но-о-о-вым, мать его, годом.       Он отошёл, и Рон заключил её в объятия. Один за другим она обнимала и приветствовала друзей.       Драко она больше в ту ночь не видела.