Восемьдесят шесть

      Их поздний завтрак — непредвиденное последствие того, что Гермиона пришла на встречу с первой группой домовиков слишком рано, — оказалось делом напряжённым. Она запихивала в рот песочное печенье, лишь бы не сгрызть кожу с губы, а Бен и Бикки косились на неё так же, как когда-то Гарри и Рон, стоило зайти разговору о домашних заданиях, экзаменах или — ну да — домовиках.       Бикки, безусловно из лучших побуждений, наполнила комнату ароматами лаванды и лемонграсса. Однако их прославленные успокаивающие свойства на Гермиону не действовали вовсе. Почему-то смешение запахов раздражало её ещё сильнее. Рядом с ней в воздухе висел пергамент и её самопишущее перо, готовое фиксировать протокол.       Она была настолько взвинчена, что, когда раздались два громких хлопка аппарации, она вскрикнула и пролила тёплый чай прямо себе на колени. Бен испуганно ахнул, Бикки разразилась целым потоком «о нет, о нет», а два только что появившихся домовика впали в столь сокрушительный водоворот стыда и ужаса, что Гермионе понадобилось целых пять минут, чтобы их успокоить.       — Видите! — воскликнула она, указывая на юбку. — Всё нормально! Пожалуйста, не плачьте, это моя вина!       От того, как низко они опустили головы, у неё сжалось сердце.       — Пожалуйста, садитесь. — Она наколдовала два кресла (с высокой спинкой, кожаные — ах) и жестом пригласила их.       Их звали Випси и Сипки; молодые, брат и сестра, оба в одежде, сшитой из одного и того же банного полотенца.       Гермиона натянула самую располагающую и дружелюбную улыбку. Она скрестила лодыжки, сцепила пальцы и, изо всех сил стараясь, принялась объяснять предлагаемый контракт, пока перо делало своё дело. Вся эта обстановка вызывала у неё тошнотворное ощущение — слишком уж она напоминала Риту Скитер.       Уже через несколько минут стало ясно, что её слова воспринимаются плохо. Сипки уставился на свои руки, а Випси бросала на Бикки взгляды откровенного предательства.       Когда Гермиона упомянула фиксированные часы работы и отпуск, оба выглядели откровенно скучающими.       — Нашей Хозяйке нужно есть каждый день, — монотонно протянула Випси.       — Хозяйке будет одиноко, если Випси и Сипки уедут в отпуск, — добавил Сипки.       Когда она заговорила об оплате, Випси фыркнула:       — Домовикам не нужны деньги.       А Сипки с любопытством поднял голову.       Именно на нём Гермиона и сосредоточилась, когда заговорила о правах домовиков и защите от наказаний.       — Хозяйка никогда нас не бьёт!       — Сипки — хороший домовик. Хорошо убирает и не говорит плохо о своей Хозяйке.       Всё окончательно пошло прахом, когда она заговорила о плане ускоренного освобождения. Реакция была инстинктивной — словно рефлекс на само слово. Успокоить их было невозможно, не говоря уже о каком-то диалоге.       Випси пришла в ярость:       — Бикки сказала, что Гермиона Грейнджер хочет поговорить с домовиками о том, как работать лучше! Бикки ничего не говорила про одежду! Никакой одежды! Никогда одежда!       Дальше дело не сдвинулось ни на шаг. Бикки пришлось аппарировать, уводя их с собой, и напоследок они не отказали себе в удовольствии щедро плеснуть на Гермиону чистой злобы.       До анкеты дело так и не дошло.       Бен тяжело вздохнул.       — Гермиона, думаю, нам пока стоит не упоминать одежду и свободу.       — Но в этом же весь смысл! — выкрикнула она. Бен вздрогнул, и она, вдавив ногти в ладони, понизила голос. — Ты видел, как они отреагировали? Будто у них вшитая программа — паниковать при слове «одежда»! Их нужно освобождать!       — Я полностью с тобой согласен, ты это знаешь. Но, дорогая моя, я имею дело с ними уже много лет. Они слишком травмированы, чтобы сразу принять столь радикальные идеи. Пожалуйста, пока не поднимай тему одежды.       Гермиона поникла.       — Я раньше прятала одежду по гостиной Гриффиндора, чтобы они её находили, — мрачно призналась она. — Неудивительно, что они меня ненавидели.       — В первые годы я злился на домовиков, которые приходили рыдая, когда их по-настоящему больные, жестокие хозяева освобождали их. Я считал это жалким.       — Нам нужно делать лучше… гораздо лучше…       — Это точно.       Гермиона дрожала в лифте всю дорогу обратно, на второй уровень.

***

      Она свалила свитки и папки грудой на стол, который и без того был в беспорядке. В тот момент она была не способна упорядочить даже собственные мысли. Записка Драко из «Рождественской песни» лежала рядом с опрокинутым органайзером, из-за чего по столу рассыпались ручки и перья. Это была самая дурацкая записка, которую она когда-либо получала, переплюнув даже каракули котиков и «три дюйма».       Там было написано:       «Нет, не бывало еще на свете такой гусыни»       Сегодня это не вызывало ни искры юмора — в отличие от вчерашнего вечера. Рядом с запиской, наполовину скрытые книгой, лежали рождественские фотографии. Сверху — снимок со всеми. Под ним — тот, что, как говорила мама, «с молодыми»; очередное пополнение в её бесконечной серии под названием «Девушка на диване с тем, по кому она тоскует, или Фотографии тщетности». Название громоздкое, зато с подходящим дадаистским привкусом.       Она повела плечами, размяла шею. Наклонилась над тем, что настрочило перо, и задумалась, что ей теперь с этим делать. Завещание Тщетности.       Забавная штука — жизнь: загадочная конструкция беспощадной логики, служащая тщетной цели.       И правда — что ей делать? Она понятия не имела. Поэтому она наклонилась ещё ниже, пока подбородок не лёг на стол, и ничего не делала. Ей хотелось пива, но не хотелось идти за ним. Единственное, что казалось привлекательным, — съесть жареный рис в постели, но даже мысль об этом вызывала чувство вины.       Рёв за дверью заставил её так резко выпрямиться, что в голове поплыло. Даже зная, что это может быть только Тео, она ощутила, как силы покидают её. На компанию у неё не было ни капли сил.       Когда же в её кабинет вошёл Драко, накрыла вторая волна головокружения.       — Э-э? — вырвалось у неё.       Он выждал, и его выражение стало откровенно саркастичным — в ожидании чего-то более внятного.       — Что привело тебя сюда? — спросила она наконец.       — Мне нужно что-нибудь почитать, — ответил он, подойдя к углу её стола и положив палец на край.       Она встала, чувствуя себя совершенно потерянной.       — На что у тебя настроение?       — Как будто ты ещё не решила за меня.       На самом деле у неё уже была книга на примете. Та самая, в которую она недавно заглядывала, проверяя цитату («Ты не имеешь права быть неисправимым»). Внутри уже торчал стикер, и книга лежала не на своём обычном месте, а поверх ряда других.       Она взяла её и обошла стол.       — Ещё один Диккенс, но совсем не похожий на «Записки Пиквикского клуба» и «Рождественскую песнь». Одна из моих самых любимых — о Французской революции. Ты, наверное, читал об этом в «Мировой истории». И, пожалуйста, не…       Она осеклась. Мысль оборвалась.       Он не протянул руку за книгой. Он шагнул прямо в её личное пространство и перехватил её, оказавшись так близко, что нависал над ней, глядя сверху вниз сияющими глазами.       — «Не заглядывай внутрь, пока не вернёшься домой?» — мягко закончил он.       Она выдохнула нечто, похожее на «да», и отступила, пока бёдрами не упёрлась в стол. Он шагнул вместе с ней. Книгу они всё ещё держали вместе.       Гермиона отдёрнула руку, словно обожглась, и вцепилась в край стола. С каждым прерывистым вдохом его одеколон накрывал её с головой. Он остался на месте — пугающе спокойный, разглядывая обложку «Повести о двух городах» из-под чёлки, упавшей ровно по центру лба. Затем перевернул книгу и начал читать аннотацию.       Он был сияющим маяком в мутной мешанине.       — Идеально… почти идеально… это…       Он поднял взгляд. Тонкие тёмные лимбальные кольца вокруг радужек были поразительно чёткими. Его взгляд скользнул по пряди волос у её виска, опустился к губам, подбородку, прошёлся по линии челюсти к шее.       — Что «почти идеально»? — тихим, бархатным голосом спросил он.       — Книга.       — Понимаю.       Но на самом деле он смотрел на выбившиеся из пучка пышные, вьющиеся пряди, рассыпавшиеся по её плечу. Она могла сосчитать каждую его ресницу, каждый волосок редкой щетины на подбородке.       И тут он наклонился.       Гермиона резко, с дрожью, втянула воздух — всё её тело сковало. Вырез его расстёгнутого воротника покачивался перед глазами, и ей достаточно было лишь чуть податься вперёд, чтобы коснуться губами его кожи, ощутить ещё более редкую щетину на его шее. Неровный выдох вырвался из неё и скользнул по его горлу.       Он застыл. Она уже была неподвижна.       Четыре быстрых удара бешено колотящегося сердца.       Когда он отстранился, в его руке оказались две фотографии. Его горло дёрнулось при глотке, и её взгляд сам собой поднялся выше. Его глаза были опасно острыми. На скулах проступил румянец. Он не смотрел на фотографии.       В ней вспыхнуло жгучее желание — и одновременно обрушилась лавина парализующего страха. И именно страх взял верх и повёл её за собой.       — Красивые, правда? — выпалила она.       — Великолепные, — ответил он, всё ещё не глядя на них.       — Я… правда… мне нужно… — она могла бы говорить на парселтанге.       — Нужно что?       Как ему удавалось делать голос таким шелковистым, оставаясь при этом низким и хриплым, она никогда не поймёт.       Что он спросил?       Уголок его рта дрогнул. Она проследила эти маленькие морщинки взглядом — желая сделать это не глазами, а…       — Что тебе нужно сделать?       — Работать. Мне нужно… нужно… вернуться к работе.       — Нужно? — переспросил он.       Каждый слог растянулся, прокладывая дорожку в том жалком пространстве между ними — тропинки искушения, умоляющие сказать «нет».       — Да.       — Сейчас?       — Да.       Его зубы мелькнули за изогнутыми губами. Пора было отвести взгляд.       Она встретилась с его глазами как раз в тот момент, когда он слегка наклонил голову — чуть задумчиво, чуть игриво.       — Прямо сейчас?       В этот мутный, спутанный, измотанный, тщетный, несовершенный момент?       — Да.       — Ну что ж.       Он отступил — едва-едва. Полшага. Треть шага.       — Как прошла встреча с домовиками?       Он всё ещё был слишком близко, чтобы она смогла собрать в себе хоть каплю презрения.       — Плохо, — сказала она ровно. — Я до них не достучалась. Я не знаю, как заставить их говорить со мной. Конечно, у них нет причин мне доверять, но даже присутствие Бикки не помогло. Это был… полный провал.       — Тебе правда нужно напоминать, что ты не можешь ожидать чуда на самой первой встрече?       — Не нужно, — сухо ответила она.       — А сказать, что и вторая встреча, скорее всего, тоже будет дерьмовой, нужно?       Он протянул ей фотографии. Она оторвала пальцы от стола и взяла их.       — Мне не нужно, чтобы ты мне что-то говорил.       (Какая ложь.)       — Как скажешь, — усмехнулся он.       На этот раз его шаг назад был куда значительнее. Затем он плавно направился к двери.       — Желаю исключительно продуктивного вечера, — бросил он на выходе.       Вскоре после этого она услышала, как снова вспыхнул камин.              Она осела, согнувшись под тяжестью в груди. Там был свинцовый груз страха, мешки сожалений и обломки смятения — всё вместе, сдавленное в валун, который она толкала вверх по бесконечному склону.       Упражнение в тщетности.

***

      Тоббин был закрепощён за семьёй Фоули. Маффл и Дини находились в рабстве у Министерства. Гермиона, Бен и Бикки подготовили осторожный сценарий и отрепетировали свои роли.       Гермиона начала с оплаты — лишь потому, что в прошлый раз именно взгляд Сипки, полный робкого любопытства, оказался единственной положительной реакцией. Но с этой троицей такой подход не сработал. Маффл и Дини пришли в неистовство.       — Гермиона Грейнджер пытается навлечь на нас неприятности с Министерством?!       — Когда злая Амбридж нас допрашивала, мы всё рассказали! Домовики преданны! Домовики любят своих Хозяев! Любят Министерство! Никакого Круциатуса! Преданность!       — Я бы никогда! — в ужасе воскликнула Гермиона. — Я хочу помочь вам!       — Мы работаем! Не ленивые, не воруем!       Так продолжалось до тех пор, пока Бикки с неожиданной жёсткостью не вмешалась, заявив, что их никто не допрашивает. Она рассказала о собственной ситуации, об условиях своей службы, в то время как остальные трое смотрели на неё так, будто она изрекала кощунство.       Последняя надежда завоевать их доверие погибла, когда Гермиона заговорила о наказании за жестокое обращение с домовиками.       — Хозяина Салливана накажут из-за Тоббина?!       — Не из-за тебя, — мягко сказала Гермиона. — Из-за его собственных поступков.       — Хозяин не наказывает Тоббина. Он позволяет Тоббину самому выбирать своё наказание.       — Он всё равно ожидает, что ты причинишь себе серьёзный вред без всякой оправданной причины. Ты правда считаешь это справедливым?       — Больно, — пискнул он тонким, испуганным голосом. — Наказание — это больно.       — Разве Салливан не должен понести последствия за то, что заставляет тебя причинять себе боль?       Глаза Тоббина наполнились слезами. Он начал:       — Хозяин Салливан…       …и бросился на боковой столик, уставленный множеством декоративных ваз.       Очередной кошмар.       Бикки вновь пришлось буквально уносить домовика из комнаты. Остальные двое вышли сами — злые и настороженные.       Гермиона с трудом сдерживала напор слёз.       — Что мы с ними сделали? — прошептала она надломленным голосом.       Бен не ответил. Его маленькие зелёные глаза были печальны и не встречались с её взглядом.       Она вернулась в свой кабинет, чувствуя себя треснувшей и пустой — как те вазы на полу в кабинете Бена, которые починили одним простым заклинанием.       Кэти и Такуми отсутствовали, разбираясь с какой-то ерундой арендодателя. Это дало ей необходимое пространство — и тишину, чтобы сесть с контрактом и изменить… всё?       Она впала в некое оцепенение — расплавленный промежуток, где часы летели, а ничего не происходило. Здравствуй снова, Призрак Времени.       Коллеги вернулись как раз перед концом рабочего дня. Довольные тем, что дело закрыто, они наперебой рассказывали забавную историю. Улыбка Гермионы была продолжением трещины — рваной, пересекающей лицо.       Они вышли вместе, и Кэти просунула руку под её локоть.       — Ужин? — спросила она. — Мне опять хочется итальянского.       — Грейнджер! — окликнули из кабинета Баррос.       Глаза Кэти расширились, рука соскользнула.       — О, э… мы подождём…       — Не надо, — пробормотала Гермиона. — Это, скорее всего, надолго.       — Ты уверена?       Она кивнула и шагнула в святая святых начальницы. Баррос, в терракотовых твидовых мантиях, указала на стул.       — Рассказывайте, — резко сказала она. — Какой прогресс?       Гермиона сглотнула внезапную волну желчи.       — Мы встретились с пятью домовиками. Пока рано делать выводы.       — Ага. — Баррос тонко улыбнулась. — Всё идёт ровно так, как я и ожидала.       Стерва.       — Цель разговоров с домовиками — понять, как действовать так, чтобы наилучшим образом служить их нуждам и интересам. Именно это и происходит.       — Правда? И что же вы выяснили?       — Освобождение для них не так насущно, как улучшение условий и ощущение поддержки и безопасности. Необходима система, которая поможет ослабить их обусловленность, особенно в части наказаний. Кроме того…       — А как насчёт оплаты?       Гермиона шумно выдохнула злость.       — Мы всё ещё работаем над этим. Домовики не проявляют интереса к золоту. И мы не забываем, что, скорее всего, не сможем протолкнуть этот вопрос через Визенгамот.       — То есть и здесь прогресса нет.       — Я хотела бы посетить Хогвартс, — сквозь зубы сказала Гермиона.       — Когда?       — В четверг, если вы позволите. Я отправлю официальный запрос директору Макгонагалл.       — Разрешаю, — величественно произнесла Баррос. — Не более часа. Во второй половине дня жду вас у себя. Клементия Шелби наконец получила слушание, она будет здесь в половине второго.       — Да, мадам Баррос.       — Ознакомьтесь с её делом.       — Обязательно.       — И возьмите вот это, — она указала на огромную башню свитков и папок в углу стола. — Разберите. Это касается спора по делу «Уиллоу-Хаус» и дела Милуорда. Заодно вытащите все старые документы по Шелби.       Гермиона уставилась на гору бумаги.       — Завтра?       — Сейчас, Грейнджер.       Баррос взяла сумку и вышла.       Так Гермиона вновь оказалась в своём микроскопическом кабинете — утопая в избытке пергамента. Каждое движение, будь то сортировка или выдвижение ящиков, было одой её раздражению. Она разложила все документы Шелби на трёх столах и отправила запрос Макгонагалл во внутреннюю почту; правда, его обработают только утром. На это ушло сорок минут.       Она выбралась в коридор, где лампы уже приглушили свет.       Из административного офиса вышел мужчина — такой же усталый. Он громко зевнул, и они вместе направились к лифтам. Внутри Гермиона прислонилась к одной стене, он — к противоположной. На следующем этаже к ним присоединился Джастин — ещё одно измученное лицо. Он кивнул в ответ на её полу-взмах. Под мышкой у него было три огромных свитка; ни у неё, ни у него не возникло желания спрашивать, почему он работает так поздно. Лифт гремел дальше.       На пятом уровне вошли Драко, Фиона и Арнольд. Гермиона снова едва заметно махнула рукой и опустила взгляд к своим ногам. Теперь ей хотелось задавать вопросы, но усталая тишина лифта была непробиваема. Она смотрела вниз, когда лифт вдруг резко дёрнулся. В поле зрения появились ботинки Драко. Они оставались там, пока лифт не остановился и пока все не вышли. Они сопровождали её и дальше.       Шаркающие шаги провели их мимо золотых ворот. В атриуме Гермиона замедлилась, и Драко подстроился под её темп.       — Что тебя сегодня задержало? — спросила она глухо.       — Турецкие эмиссары, — ответил он таким же пустым, отстранённым голосом. — Они в ярости, потому что мы согласились встретиться с Эмиратами по поводу ограниченной легализации волшебных ковров, а им отказывали годами. Ушло несколько часов, чтобы их успокоить. Сейчас Бруствер ведёт их на ужин.       — Это и правда кажется несправедливым.       — Так и есть, — безразлично пожал он плечами.       — Почему одним разрешили, а другим — нет?       — Угадай.       — Деньги.       — Браво. А тебя что задержало?       — Архивирование.       Один за другим вспыхнули камины — мужчина из администрации, Джастин и Арнольд ушли. Фиона стояла у камина с пригоршней летучего порошка.       — Идёшь, Драко? — спросила она.       — Сейчас, — кивнул он.       И вот — соломинка, переломившая спину верблюда. Гермиона поморщилась и направилась к другому камину.       — Мы идём выпить, — сказал Драко. — Все вместе: Бегби, Мастерс и тот зануда Джесси тоже будут.       Она бросила через плечо натянутую улыбку.       — Хорошо повеселитесь.       — Ты можешь присоединиться.              Она остановилась, полностью развернулась и выдохнула пустой смешок.       — Я больше не собираюсь навязываться тебе.       — Я тебя приглашаю, — раздражённо сказал он.       Она лишь покачала головой и повернулась, но он снова её остановил.       — Ты идёшь в Финниганс… на его… мероприятие… в пятницу?       — Да, — вздохнула она, устав уже от одной мысли об этом.       — Конечно. Нельзя же его разочаровать, верно?       Она нахмурилась.       — Этот намёк не был смешным в первый раз и не стал смешнее с тех пор.       Она сделала ещё три шага, прежде чем он окликнул снова:       — Есть успехи с домовиками сегодня?       Это было, по сути, просто медленное моргание, но его хватило, чтобы представить себе альтернативную вселенную, где она могла бы с рыданием врезаться в его грудь, и он отвёл бы её домой, уложил в постель, обнял и снова задал бы ей тот вопрос.       — Нет, — хрипло сказала она. — Хуже, чем вчера. Они обвинили нас в попытке подставить их. Были вспышки отчаяния, попытки самонаказания. Один бедный домовик застрял головой в вазе и — это не смешно!       — Кхм. Да, — он неловко сжал губы.       Быть осмеянной — особенно в этом — стало последней каплей. Она решительно отвернулась.       Он снова подал голос:       — Ты не думала…       — Не заставляй друзей ждать, — рявкнула она, грубо зачерпывая летучий порох. Он рассыпался по полу.       — Грейнджер…       — Пока, Драко.       Она свернулась клубком в постели — одна, если не считать Стеллу, дремлющую на тумбочке. Протоколы дня парили перед глазами, и она смотрела на них, пока буквы не начали напоминать инопланетный язык, который ей было не под силу расшифровать.

***

      После утра, проведённого в позе Станчика в кресле Драко, путь Гермионы по атриуму больше напоминал вымотанную, шаркающую процессию. Она тащилась, волоча ноги, пытаясь намагнитить собственный оптимизм — вдруг удастся притянуть ещё немного этой субстанции из окружающего воздуха. К сожалению, в правительственных учреждениях оптимизм обычно встречался в крайне ограниченных количествах.       Столкновение со слишком большим числом людей — Драко, Перкинс, мистер Уизли и Перси — у золотых ворот оказалось вовсе не тем бодрящим уколом, на который она рассчитывала. Она улыбалась всем, кто не смеялся ей в лицо над её провалами, и изо всех сил старалась втиснуться в лифте подальше от тех, кто смеялся. Но такие типы, как правило, обладали удивительным талантом оказываться прямо рядом с ней — несмотря на все её усилия.       И, вопреки своему возмущению, вопреки раздражению и злости, она, разумеется, вовсе не была несчастна от того, что он находился рядом.       Последним в лифт вошёл мужчина с ящиком, опутанным цепями и издающим пронзительные визгливые звуки.       — Заколдованные бладжеры, — пояснил он, когда мистер Уизли поинтересовался. К счастью, он же и вышел первым.       Когда лифт начал приближаться к пятому уровню, она почувствовала, как Драко напрягся. Она повернулась к нему; он расправил плечи и заговорил голосом неловким, чужим — словно одолженным у кого-то другого.       — Надеюсь, сегодня будет лучше. С домовыми эльфами, я имею в виду.       — Спасибо.       Когда лифт остановился, она слегка пошатнулась. Драко коротко кивнул и вышел.       Такуми уже был на месте и просматривал папки, которые она оставила у него на столе.       — Вижу, ты взяла на себя смелость распределить задачи по предстоящему делу, — заметил он с кривоватой улыбкой.       — Да, я… — она поставила вещи и замялась. — Есть какие-то проблемы с…       — Нет, вовсе нет, — рассмеялся он. — Я просто рад, что мисс Шелби наконец-то получит свой день в суде.       И правда, хорошо, что они продолжали пожинать плоды всей той благожелательной прессы, которую получала мадам Баррос — Защитница женщин. С приходом Кэти они несколько часов разбирали детали дела. Если выразить его в одной строке, суть была такова: Придурки из «Нимбус Рейсинг Брум Компани» уволили мать-одиночку за уход за больным ребёнком.       Спустя некоторое время она вытолкнула всю эту информацию из переднего плана сознания, освобождая место для Минни и Гобла.       Они попробовали ещё один подход. Гермиона сделала вступление кратким, не упоминая одежду, и говорила о защите эльфов, а не о наказании хозяев. Затем она предложила Бикки рассказать о своём опыте работы за плату.       Всё — абсолютно впустую. Минни и Гобл сидели, скрестив руки, отводя глаза, и не произнесли ни слова. Гермиона искренне заподозрила, что они заткнули уши.       Когда в комнате воцарилась тишина, они хором спросили:       — Всё?       — Я… полагаю? Мы бы хотели задать вам несколько вопросов, если вы не против?       — Нет.       Они аппарировали.       Ни Бен, ни Бикки не нашли слов. Гермиона прикусила губу, вскочила на ноги и поспешила к выходу.       Но и это не прошло гладко. Раздался громкий хлопок — и в комнате материализовался Сипки. Его уши были прижаты.       — Сипки… — пропищал он. — Сипки должен кое-что сказать.       Его поражённый взгляд был прикован к Бикки. Гермиона затаила дыхание.       — Но Сипки не хочет предавать своих друзей.       — Мы друзья Сипки, — настойчиво сказала Бикки.       Потребовалось ещё с десяток подобных заверений, прежде чем Сипки, нервно подпрыгивая, заговорил:       — Домовые эльфы считают, что Бикки хочет навлечь на них беду. Они думают, что вы хотите, чтобы мы говорили против наших хозяев, чтобы нас наказали и дали нам одежду.       Сдерживаться и не возражать было мучительно.       — Мы хотим помочь домовым эльфам! — воскликнула Бикки. — Мы хотим, чтобы домовые эльфы жили без страха. В комфорте и достоинстве, как свободные эльфы. Как Добби!       — Они говорят, что больше никогда не придут в этот кабинет. Бо и Полли не придут завтра.       Ну вот и всё. Тупик.       — Куда Бикки ездит отдыхать? — спросил Сипки, искренне моргая.       — Бикки бывала во многих местах, — медленно ответила она. — Бикки была в парках, лесах, садах и горах…       — Горы, — мечтательно повторил Сипки. — А что Бикки покупает на свои галеоны?       — Всё.       — Шоколад из «Сладкого королевства»?       — Да. И печенье, и шляпы.       Два эльфа кивнули друг другу — между ними что-то произошло, без слов.       — Сипки должен уйти, пока Випси не заметила.       Он исчез, а Бен потер ладони.       — Ну что ж, Бикки. Чего мы ждём? Давайте раздавать еду, ладно? Гермиона, ты чего стоишь? Только не говори, что собираешься уйти, не поев?!       Она осталась. Она поела. Она ушла. И снова выдвинула Клементию Шелби на передний план своего сознания.

***

      Вызов, переданный через галеон, заставил её заскочить в квартиру лишь затем, чтобы сбросить рабочие вещи и мантию, прежде чем снова шагнуть в камин.       В большой гостиной Драко склонился над бюро, сосредоточенно работая над пергаментом — перо летало по нему с поразительной скоростью. На голове у него были наушники, а на столе стоял плеер и небольшая стопка дисков.       Ей так хотелось подойти к нему, хотелось его — отчаянно. Она смертельно устала.       Шорох её прихрамывающих шагов заставил его вздрогнуть. Он резко повернулся — сначала с глубоким хмурым выражением лица, которое постепенно смягчилось, когда он снял наушники.       [Три элементарных металла обладают магнитными свойствами: железо, никель и чистый кобальт. Глаза Драко, в зависимости от освещения, можно было бы описать любым из них. Глаза Драко, независимо от освещения, всегда были магнитными. К тому же они обладали способностью вызывать у смотрящего приступы сокрушительной, почти мелодраматичной сентиментальности.]       Прежде чем кто-либо из них успел сказать хоть слово, в комнату влетел Тео, схватил её и потащил по коридору, чтобы показать, как он собрал и усовершенствовал гоночную трассу, которую она ему подарила.       «Усовершенствовал» означало, что он превратил простую прямую трассу с одной петлёй в настоящий аттракцион, заполнивший всю спальню. Пятнадцать различных петель, виражей и поворотов. Трасса шла поверх всей мебели, по полу и потолку. Были препятствия, тормозные участки, туннели, и даже фигурки анимированных существ.       Кроме того, на его кровати, в одной из его рубашек поло и без штанов, сидела Верити. Она крутила косяк и рассыпала содержимое по всему одеялу.       — Привет, — начала Гермиона.       — Прив, — ответила Верити.       — Хочешь посмотреть, как это работает? — возбуждённо спросил Тео.       — Ну конечно! — Гермиона постаралась звучать воодушевлённо.       — Процедо! — он нацелился на чёрную игрушечную машинку с языками пламени.       Та рванула по трассе — вверх и вниз, уклоняясь от зверей, пролетая через кольцо огня, выдыхаемого миниатюрным перуанским ядозубом, перепархивая над котлом с растворяющим зельем, огибая кровать, на которой Верити продолжала невозмутимо крутить, — и в конце концов слетела с края стола прямо в ожидавшую её руку Тео.       — Браво, — сказала Гермиона. Тоном, точь-в-точь как у Драко.       Но Тео этого не заметил. Он был в восторге.       — Было так классно всё это собирать! Я хотел покрыть трассой всю квартиру, но Драко не разрешил.       — Какая наглость — так ограничивать твоё творческое начало.       — Вот именно! Но теперь я думаю сделать полноразмерную! Представляешь? Может, с несколькими дорожками, чтобы можно было устраивать гонки! А если я…       — Всё, готово, — объявила Верити, прервав поток его идей.       — Хочешь? — спросил он Гермиону.       Она покачала головой.       — У меня на завтра куча дел.       Они вышли из комнаты и разошлись в коридоре: двое направились к террасе, одна — обратно в гостиную.       Драко отошёл от бюро и теперь сидел в кресле, расставляя на столике чайный сервиз. Он налил воду прямо из палочки в большой стеклянный чайник и, не отрываясь от этого занятия, спросил:       — Ты когда-нибудь пила китайский цветущий чай?       — Нет.       — Хочешь попробовать?       Вместо ответа Гермиона села напротив, на диван. Он снова коснулся палочкой чайника, подогревая воду, затем опустил внутрь маленький плотный зелёный шарик и быстро накрыл крышкой.       Сначала шарик опустился на дно. Под действием жара воды он начал медленно разворачиваться. Листья раскрывались, и из их сердцевины появилась маленькая белая хризантема. Она всплыла к поверхности, удерживаемая тонким стебельком. За ней раскрылись оранжевые бутоны лилии — они разошлись лучами, словно спицы колеса. И наконец, крошечные фиолетовые шарики аморанта расплылись и заполнили пустоты. Вся цветочная конструкция медленно, почти незаметно вращалась, пока цвета растекались по воде, смешиваясь и окрашивая её в светло-янтарный оттенок.       Что-то внутри неё тоже отпустило — словно её загипнотизировали, погрузив в состояние спокойствия. Это была передышка. Раскрытие.       Он разлил чай по двум чашкам, одну придвинул к ней. Гермиона поднесла чашку к лицу и глубоко вдохнула, наслаждаясь тёплым, почти медовым паром. Напиток оказался мягким, сладковатым, с землистым оттенком. Первые несколько глотков они сделали молча.       — Очень вкусно, — сказала она наконец.       Он откинулся в кресле и наблюдал за ней поверх края чашки, чуть опустив голову, пристально, проникающе.       — Кого это Тео привёл сегодня в мой дом?       — Ты не знаешь?       — Я бы спрашивал, если бы знал? Я слышал их, когда вернулся с работы. Не те звуки, которые побуждают идти на разведку.       — А… — она скривилась. — Это Верити.       — Кто?       — Ассистентка из магазина.       Он закатил глаза с выражением глубочайшего разочарования предсказуемостью происходящего.       Гермиона сделала ещё глоток и провела рукой по мягкой обивке дивана, вспомнив утро, когда проснулась здесь.       — Когда ты улетаешь в Абу-Даби? — спросила она.       — В эту чёртову субботу утром, — проворчал он. — У них другой календарь, так что прощай, мой уикенд. А у тебя как дела с эльфами?       — Сегодня хуже. Они вообще не пошли на контакт. Сипки, с которым мы встречались в понедельник, вернулся и сказал… — она вздохнула. — Сказал, что мы всех сильно расстроили, и остальные эльфы бойкотируют наши встречи.       — И что дальше? — ровно спросил Драко.       — Мне нужно всё переосмыслить. Серьёзно. Нужно услышать, что они говорят… или чего не говорят. Пока что логичнее ввести базовые нормы условий труда и законы о защите, прежде чем говорить об освобождении. Это, возможно, будет просто, как выходной день.       — Как норвежская хартия.       Она пожала плечами. Тоска снова накрыла её.       — Ты же сама назвала это началом, — сказал он. — Почему тебе нужно, чтобы всё произошло сразу?       — Потому что это рабство! — вспыхнула она. — Это не какой-нибудь кривой закон, который можно подправить немного тут и немного там!       — Но если подправка — единственный способ сдвинуть дело…       — Да, именно поэтому я всё и переосмысливаю, Драко.       — И ты явно увидела, что внезапная свобода не зайдёт домовым эльфам. Ты хочешь сделать то, что считаешь правильным, или то, что лучше для них?       Она залила вспышку злости большим глотком чая.       — Можешь обойтись без презрительного морализаторства, а? Оно совершенно бесполезно.       — Оно тебя раздражает, — отозвался он. — Этого мне вполне достаточно.       В его тоне было столько властности, что ей захотелось запустить пустой чашкой ему в голову. Он уловил это по её лицу и усмехнулся. Взмахом палочки он заставил чайник подплыть к ней.       — Ещё чашечку?       Она вдохнула, прежде чем снова сделать глоток, надеясь, что это снова её успокоит. Отчасти — да. Настолько, насколько вообще возможно быть спокойной посреди профессионального и экзистенциального кризиса в присутствии объекта своего желания.       …Объекта, который, впрочем, вёл себя вовсе не как послушный объект. Он вновь принялся молча её разглядывать, а пар и цветочный аромат придавали его взгляду ненужную ему одурманивающую плотность. Она смотрела в чашку, на своё мутное, удивлённое отражение. Подняв глаза, она увидела всё то же самое. В его взгляде не было даже ожидания. Он просто был.       Смотрит смотрит смотрит — сказать ему, не сказать — смотрит смотрит…       — Мы с Бикки завтра идём в Хогвартс, — объявила она.       — Привези мне кусок шоколадного тарта.       — Нет.       Из-за двери в конце коридора донёсся громкий смех, затем девичий визг и голос Тео:       — Непослушная.       — Они хорошенько накуриваются. Хочешь присоединиться? — спросила она, прекрасно зная, что он сморщит нос и откажется.       Он сморщил нос.       — Нет.       — Она без штанов, — глупо добавила она.       Он молчал ровно десять секунд, давая ей как следует повариться в этом. Его взгляд на мгновение скользнул к её брюкам.       — Ей так тепло благодаря твоему модифицированному согревающему заклинанию. Ключевой элемент Тео в процессе обольщения.       — Я рада внести свой вклад в мир… — она резко взглянула в сторону. — Чёрт, уже столько времени?       Она наложила на чашку лёгкое охлаждающее заклинание и сделала три быстрых, жадных глотка.       — Куда-то спешишь? — протянул он.       — Да. Нет. Просто… нужно подготовиться к завтрашнему дню. Обновить анкету, продумать, что я скажу Макгонагалл…       Последний глоток — и чашка опустела. Она вскочила на ноги, закидывая сумку на плечо; волосы качнулись вперёд, став щитом между ними. Слава Мерлину.       — Меня чертовски бесит, что Тео размахивает этим заклинанием, будто оно даёт ему сверхспособности соблазнителя. Что за заклинание?       — Кого ты пытаешься соблазнить? — спросила она.       Зачем она это сказала?       Драко не ответил. Она заправила волосы за ухо — зря. Он смотрел. Она повернулась к нему полностью, а он не отвёл взгляд. Даже не моргнул.       — Калор Обволво, — пробормотала она. — Горизонтальная «s», резкий взмах вверх и полукруг вниз.       — Премного обязан, — произнёс он.       — Ну… да.       Она отвернулась от жара его взгляда — к жару камина, остановившись, когда дверь на террасу закрылась, и смех с глухими шагами оборвались громким хлопком двери спальни Тео.       — Тебе стоит пойти в Патентное бюро и зарегистрировать все эти заклинания на своё имя.       Гермиона направилась к камину решительным шагом.       — Нет, спасибо.       — Устала от похвал?       — Разве можно меня за это упрекнуть?       — Грейнджер, я всегда найду, в чём тебя упрекнуть.       Она остановилась, судорожно рассмеялась и обернулась. Он сполз в кресле пониже, сложив руки на подтянутом животе, и улыбался с озорством.       — Ну ладно, — она подняла руку в неловком прощальном жесте.       — Ты могла бы остаться на ужин, — сказал он.       В его голосе и взгляде появилось ожидание. Что-то скрытое, манящее.       — Я не могу. Правда… мне нужно… у меня слишком много дел.       Он пожал одним плечом.       — Ладно.       Она шагнула в огонь.       Ворвавшись в свою квартиру, она рухнула на диван и уткнулась лицом в ладони.              Что с ней было не так? Она должна была ему сказать. Она умирала от желания сказать. Почему, ради всего святого, она не осталась на ужин? Он бы предложил ей выпить. Разговор скатился бы в безудержный флирт. Она попросила бы показать пианино. Он отвёл бы её в свою комнату. Закрыл дверь. Щёлкнул бы замок. Он смотрел бы на неё так же, как весь вечер. А она…       …застонала в ладони.       ПОЭ выбил её из колеи, и весь этот вышедший из-под контроля хаос был, по всей видимости, заразен. Если бы она сделала шаг к Драко, всё пошло бы к чёрту и там. Разумнее было дождаться успешного завершения проекта. Она могла подождать. Он мог подождать. Было очевидно, что он хотел — он вёл себя так, будто хотел — казалось, он хотел…       Анкета. Дел было невпроворот. Встреча с Макгонагалл. Нужно обсудить бюджет школы, и он никогда не узнает, что я его люблю: и не потому, что он красив, а потому что, согласно записям Бена, до войны в Хогвартсе работал сто шестьдесят один эльф, а теперь осталось сто сорок, и это означало, что её активная жизнь была приостановлена, но внизу, в темноте, что-то назревало. Если бы она только могла пробиться сквозь последние барьеры — ещё и встреча с Клементией Шелби, а значит, нужно освежить в памяти О Роза, ты больна! Невидимый червь, что ночью залетел, в ХОГВАРТС, ХОГВАРТС, ХОГГИ ВАРТИ ХОГВАРТС, НАУЧИ, ПОЖУЙСТА ХОТЬ ЧЕМУ-НИБУДЬ.

***

      В семь тридцать утра она подпрыгивала на носках перед камином. Когда появился Тео, она не дала ему ни секунды на передышку, утащив вниз.       Полчаса они провели в телефонной будке, передавая трубку друг другу. Всё началось с «С днём рождения, мама/дорогая Эви», а дальше участие Гермионы почти не требовалось. Тео был великолепно напыщен — одурманенный недосыпом и подпитанный безграничной любовью к маме. Он говорил о гоночных машинах, планах построить самую большую и магическую трассу в мире, о предстоящей поездке в коркский филиал «Волшебных вредилок», о своей новой расчёске для бороды и так далее.       Они вернулись в квартиру с круассанами, ещё горячими из печи. В восемь тридцать Гермиона ушла на работу, а Тео улёгся вздремнуть на её диване.

***

      Одним из многочисленных плюсов работы с Бикки было то, что Гермионе не приходилось расхаживать по Министерству, чтобы попасть в Хогвартс. Достаточно было взять её за руку — и в следующий миг они уже стояли в кабинете Макгонагалл.       Директор поднялась из-за стола с улыбкой, но всё, что она сказала в приветствие, утонуло в крике отвращения. Когда Гермиона обернулась, портрет Финеаса Найджелуса уже опустел. Портрет Снейпа тоже был пуст.       Зато Дамблдор присутствовал — бодрствующий и смотрящий на неё с понимающей грустью.       — Доброе утро, мисс Грейнджер, — мягко сказал он. — Как приятно снова вас видеть.       — Взаимно, профессор.       Возможно, это и правда было приятно. Этот глубоко несовершенный человек на мгновение оторвал её от самой себя. Его голос втянул её в водоворот, похожий на работу маховика времени. Он принадлежал другой эпохе. Другой жизни.       — Присаживайтесь, — сказала Макгонагалл.       Гермиона Грейнджер здесь и сейчас села. Дамблдор расплылся в бесформенные краски; Макгонагалл вышла на первый план, сияя тёплой улыбкой, которую приберегала лишь для любимых учеников. Бикки взобралась на соседний стул, и Гермиона представила её, после чего Макгонагалл предложила им тёзку Бикки из жестяной коробки на столе.       Какое-то время казалось, что все на одной волне. Домовых эльфов нельзя притеснять — да, конечно. Контракт? Разумеется! Хогвартс с радостью признает их полноценными сотрудниками! Защита прав? Безусловно! Выходной? Можно ввести сменный график. Оплата? Ох. Ох, дорогая…       Профессор Макгонагалл вздохнула.       — Министерство и Совет покрыли лишь половину затрат на восстановление школы. К тому же, мы повысили зарплаты персоналу и продолжаем оплачивать лечение тех, кто до сих пор страдает от военных ранений.       — Это всего один галеон в неделю.       — Для сотен эльфов, Гермиона. Множество детей осиротели — нам пришлось удвоить число стипендий. Мы также построили специальное укреплённое крыло для учеников из приюта Тонкс — на полнолуния.       — Я полагаю, профессор Дамблдор оставил…       — Эти средства идут на обучение сорока четырёх сирот, — в голосе Макгонагалл прозвучал холодок. — У некоторых из них не осталось ни семьи, ни имущества. Мы обязаны обеспечивать их всем необходимым до совершеннолетия.       Человек, чьё наследие обсуждалось, молчал.       Вскоре Макгонагалл объявила, что ей нужно на заседание Совета — это было явным прощанием. Гермиона украдкой взглянула на портрет Дамблдора и увидела, что он пуст.       Гермиона и Бикки спустились по винтовой лестнице и вышли в вестибюль, к двери, ведущей в подземелье.       — Кухня там, — сказала Гермиона. — Иди.       — Одна? Совсем одна?!       — Так и должно быть. У меня нет права врываться и читать им нотации. Ты их знаешь, понимаешь. Это должна быть ты, Бикки. Только ты.       — Но… но… — глаза Бикки сияли. — Бикки не сотрудник Министерства…       Гермиона улыбнулась.       — Ты сотрудник сотрудника Министерства. И, что важнее, ценный член нашей команды. Ты помогала формировать этот контракт. Иди поговори с ними. Потом найди меня.       — Бикки постарается, — дрожащим голосом сказала она.       — Я знаю. И ещё… эм.       — Да, Гермиона?       — Если это не слишком трудно, окажи мне услугу.       — Что угодно для Гермионы.       — Если у них найдётся шоколадный тарт… принеси мне кусочек?       — Бикки принесёт!       Устало и рассеянно Гермиона подошла к часам факультетов. Пуффендуй лидировал. Гриффиндор и Когтевран шли вровень. Слизерин отставал.       Она подняла взгляд на Главную лестницу и почувствовала притяжение. Это был пузырь, зовущий её — тонкая, радужная оболочка манила вернуться в его объятия.       Гермиона начала подниматься.       Она проходила мимо классов, слышала голос Гестии из одного, Биннса — из другого. Прошла галерею с гобеленами, пересекла каменный мост. С каждым шагом поверхность пузыря дрожала. Теперь она видела это так ясно — как она могла не замечать раньше?       Возможно, потому что теперь жила вне его.       Обычной, нормальной жизнью. Повседневной смесью травмы и скуки.       Можно ли назвать это нормальностью? У неё никогда не было эталона.       Она поднималась выше.       Коридор впереди был залит светом, отражённым от толстого слоя снега снаружи. Она смотрела в окна — одни были закрыты и покрыты льдом, другие открыты, открывая вид на земли.       Взгляни на рощи, в серебре морозном,       Их красота увяла, цвет исчез…       Этот проход стал ещё одним водоворотом. Там, где он открывался широкой аркой, она увидела тёплый летний день и Драко, улыбающегося, опирающегося на балюстраду. Она остановилась рядом.       — Помнишь, — спросила она, — как мы стояли здесь и спорили, мог ли Хагрид быть Гефестом?       Драко фыркнул.       — Никакого спора не было. Мы оба согласились, что некомпетентный болван слишком…       — Заткнись. Он…       — И всё же, — перебил он, — я прекрасно помню твоё тщательно отрепетированное и крайне показательное извинение.       Она скорчила рожицу, а он усмехнулся, прищурившись от солнца.       Хагрид вышел из хижины, неся мёртвое животное, и потащился по снегу к укрытию Клювокрыла.       — Тогда я и представить не могла, что мы вообще сможем оставаться вежливыми дольше пары минут…       — Да, понадобилось время, чтобы развить терпимость к твоей невыно…       Гермиона громко перекрыла его:       — Я никогда не думала, что мы сможем долго разговаривать, не говоря уже о том, чтобы так хорошо ладить. Никогда не думала, что захочу быть рядом с тобой больше, чем с кем бы то ни было. И уж тем более никогда, никогда, никогда не думала, что влюблюсь в тебя.       Он резко вдохнул, повернулся к ней с широко распахнутыми, потрясёнными глазами — и…       Внутри у Гермионы всё скрутилось. Она подалась к холоду и смотрела, как Хагрид возвращается в хижину. Прозвенел колокол. Продолжая смотреть в окно, она тихо наложила на себя дезиллюминационное, когда по коридору начали проходить группы учеников. Их шум стал фоном, и она собралась.       Она попыталась представить, что сейчас происходит на кухне, но почти сразу отказалась от этой мысли. Именно предположения о том, что скажут домовые эльфы, всё и испортили с самого начала. Вместо этого она размышляла о трагической невозможности оплаты эльфийского труда. Единственным выходом казался независимый фонд, но опыт продажи значков ГАВНЭ подсказывал, чем это закончится.       Ученики разошлись. Коридор снова опустел. Гермиона сняла чары всего за мгновение до появления Бикки.       — Ну как? — выпалила она, рефлекторно обнимая себя за талию.       — Домовые эльфы были очень заняты приготовлением ужина, — ответила Бикки. — Они посадили Бикки на табурет и велели ждать, но теперь готовы говорить. Бикки пришла, чтобы отвести Гермиону обратно в Министерство, чтобы Гермиона не попала в неприятности с начальством.       — Как это заботливо.       Бикки протянула маленькую бумажную коробку.       — Кусочек шоколадного тарта.       Гермиона улыбнулась, взяла Бикки за руку — и в следующий миг они уже были в атриуме Министерства.       — Удачи тебе, — сказала она.       Она направилась в столовую. Без прыти, без блеска, без тонкой радуги движений. Цвета были плоскими и обыденными.       Она быстро нашла его — он сидел один, читая «Повесть о двух городах» во время еды. У неё было всего пятнадцать минут до встречи с Баррос, поэтому она метнулась за салатом «Цезарь» с курицей и рухнула на стул напротив, стараясь выглядеть собранной, но чувствуя себя тряпичной куклой.       — Где твои друзья? — спросила она, имея в виду: сейчас появится Фиона и окончательно добьёт мой день?       Он оторвался от книги с раздражёнными быстрыми морганиями.       — Разбираются с взбешёнными дипломатами из Туркменистана.       — Опять ковры?       — Да.       — Почему ты не там?       — Потому что Джилл и компания решили не включать Кенни в обсуждение.       — Разумно.       Он заложил страницу, закрыл книгу и откинулся назад с пачкой чипсов, прищуренно глядя на неё.       — Всё срочное вчера ночью успела?       Она кивнула с набитым ртом.       — Тогда зачем ты здесь? Хогвартские эльфы тебя выставили?       Она поспешно сглотнула.       — Я их не видела. С ними сейчас говорит Бикки.       — Эльф? — он откинулся в замешательстве. — Одна?       — Да, — вызывающе подняла она подбородок.       — Домовой эльф как представитель Министерства.       — Нет, — насмешливо сказала она. — Домовой эльф как представитель движения за расширение прав домовых эльфов. Им будет гораздо проще говорить, если там только она. Я же сказала — я поняла, что мне нужно… больше слушать. Лучше.       Он окинул её оценивающим, проницательным взглядом.       — Ты также поняла, что, чтобы слушать, нужно молчать дольше пяти секунд подряд? Справишься?       Она сверкнула взглядом. Он самодовольно улыбнулся. Она начала считать про себя и продолжала сверлить его глазами.       Тупик.       — Это было пятнадцать секунд, — сообщила она наконец. — И, как ни странно, ты не сказал ничего ценного.       Его губы дёрнулись, глаза заплясали, пока они продолжали есть. Гермиона пожалела, что не взяла тыквенный сок — горло пересохло.       — Зачем ты вызвала Тео в семь тридцать утра?       — Чтобы поздравить маму с днём рождения, — голос у неё был хриплый. — Папа сказал, что её немного трясёт из-за того, что ей исполнилось сорок пять, так что я решила, что лучшего отвлечения, чем утренний Тео-лог, не придумать.       — Я это украду. — она жестом показала «пожалуйста» — И правда? Твоей маме сорок пять? Не дашь больше двадцати пяти.       — О, перестань, — она закатила глаза.       — Серьёзно, она…       — Брось. Её нет рядом, чтобы найти тебя очаровательным.       — А если я хочу, чтобы ты нашла меня очаровательным?       Небеса… Она отложила вилку.       — Это безнадёжно, да?       — Но ты ведь мастер вселять надежду в безнадёжные дела.       Это — несмотря на всю непробиваемую безнадёжность её нынешних дел — заставило её улыбнуться. Глупой, застенчивой, влюблённой улыбкой, которая выдала, насколько очаровательным она его находила. Она поставила перед ним бумажную коробку и встала.       — Что это?       — Открой.       Она убрала поднос, сжала ремешок сумки и ждала. Он приподнял бровь, приоткрыл крышку — и его фигура дёрнулась от удивления.       Он повернулся к ней с широко распахнутыми, поражёнными глазами — и…       — Приятного, — просияла она и вышла из столовой.       Клементия Шелби была женщиной тридцати семи лет, с резким, уставшим лицом, которое будто бы ей не подходило. Вероятно, всё объяснялось тем, что её дело впервые было зарегистрировано, когда ей было всего двадцать семь. Проведение интервью поручили Кэти. Гермиона откинулась на спинку стула, приготовившись делать пометки, и история начала разворачиваться.       Истец, Клементия Энн Шелби, начала работать в «Нимбус Рейсинг Брум Компани» (далее НРБК) 12 июля 1984 года. В течение трёх лет она занимала должность специалиста по работе с клиентами, после чего была повышена до управленческой позиции. 9 ноября 1988 года она узнала о своей беременности, продолжила работать ещё восемь месяцев, после чего ушла в предусмотренный НРБК оплачиваемый трёхмесячный декретный отпуск. На работу она вернулась 12 декабря 1989 года. Две недели спустя её младенец тяжело заболел. Клементия была вынуждена ухаживать за сыном и подала запрос на дополнительный отпуск. НРБК отклонила его. Тогда она обратилась к нескольким коллегам с просьбой подменить её и повторно подала заявление. Ей предоставили два дня отпуска. По истечении этих двух дней её сына срочно доставили в больницу Святого Мунго. На следующий день НРБК расторгла с ней трудовой договор. Коллеги, ранее согласившиеся её подменить, отрицали, что когда-либо это делали.       Интервью продолжалось более часа. Каждый его аспект был мрачен: от разорения во время медицинского кризиса до затяжной болезни, которую перенёс её сын.       Теперь с ним всё было в порядке. Десять лет, обожал плюй-камни. Она принесла фотографии. Много фотографий. Нога Гермионы начала дёргаться…       [Она стояла у того самого старого окна — своего Окна Размышлений — и зачаровала прохладный ветерок, чтобы тот коснулся её лица.]       …Она ворвалась в кабинет Бена, где её уже ждала Бикки.       — Прости — прости меня — совещание затянулось. Как прошло, Бикки? Что случилось?       Бикки отчиталась, а перо добросовестно всё зафиксировало:       Домовые эльфы хотят работать. Они не понимают, почему какие-то сумасшедшие эльфы и вмешивающиеся люди так зациклены на свободе. Они будут работать в любом случае. Хогвартс — их дом, и они его любят. Директор Макгонагалл пьёт чай без молока и сахара.       Галеоны? Глупость. Но быть официальным персоналом кухни и уборки Хогвартса было бы приятно. Будут ли у них униформы с блестящими пуговицами и чёткими складками? Их заинтриговала идея выходного дня, в который можно пускать бумажные кораблики по озеру Хогвартса.       Но свобода? Какая ненужная вещь. Какая нелепость. Что вообще люди знают о свободе? Смешно, что они считают себя хоть сколько-нибудь свободнее домовых эльфов.

***

      — Сколько у нас здесь домовых эльфов, Бен? — спросила Гермиона в тот час, когда они должны были встречаться с эльфами, но те так и не пришли.       — В Министерстве? Шестьдесят.       — Значит, всего шестьдесят галеонов в неделю. Три тысячи сто двадцать в год. Да это же не состояние!       — Визенгамот будет утверждать обратное.       — А сколько в Мунго?       — Столько же, сколько в Хогвартсе.       — А…       — Дело не только в крупных учреждениях, Гермиона. Компании, заведения, рестораны, семьи. Это финансовая перестройка — большая или маленькая, и…       — …и никто не любит перестраиваться.       — Особенно так скоро после войны.       — Мне понадобится копия вашего реестра, — сказала она.

***

      Её можно было бы назвать королевой многозадачности.       Гермиона систематизировала медицинские документы сына Клементии, одновременно диктуя письма самописному перу. Она также отправляла сообщения Тео через зачарованный галеон, пока тот пытался ориентироваться в маггловских винных лавках. Каким-то образом он взял на себя ответственность за покупку подарка Симусу от имени почти всех приглашённых.       Как раз в тот момент, когда она подписала письмо в «Сладкое Королевство», Кэти и Такуми вернулись с коробками, содержащими всю переписку между Клементией и НРБК.       — Восемь лет писем, — простонала Кэти. — На это уйдут часы.       Так и вышло. К тому моменту, как они закончили, у всех троих было кислое выражение лиц людей, которым только что напомнили, насколько в целом паршив этот мир.       После такого дня Гермионе не разрешили спокойно поужинать горячим и почитать в постели. От неё ожидали, что она будет собираться на вечеринку.       Единственным стимулом была возможность, что её назовут потрясающей.       И что происходит, когда обострённое осознание мировой мерзости сталкивается с навязчивым напоминанием о том, насколько ты стала жалкой?       Ну, она оказалась в ситуации, когда перерывает вещи, оставленные Пэт, в поисках чего-то возбуждающего и откровенного. Это было жалко, это было грустно, но затем она наткнулась на настоящий лоскут ткани, притворяющийся топом, и натянула его через голову (выбросив лифчик — места для него там не было).       Топ был глубокого винного цвета, слегка блестящий, с глубоким вырезом и бретелями тоньше волоса. Спина состояла из четырёх таких же перекрещенных полосок. В комплекте была крошечная юбка.       Её пробрала дрожь при мысли о том, как взгляд Драко скользнёт по ней. Она распустила волосы — и, Мерлин, — «Простоблеск» на туалетном столике манил, как бутылка с надписью «ВЫПЕЙ МЕНЯ». Он украл ещё двадцать минут её жизни. Наконец она встала на шпильки, чары на которых всё ещё держались, и накинула пальто.       Вот и всё. Вот она. Всё это — ради шанса на комплимент. Но после такой адской недели она заслуживала хотя бы один жалкий комплимент. Возможно, она даже скажет ему об этом, если он снова назовёт её потрясающей.       В Финниганс собралась на удивление небольшая компания (у входа висела табличка «ЗАКРЫТО НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ»). Это было почти воссоединение Хогвартса, и Гермиона перестала оглядываться и улыбаться, когда встретилась взглядом с Чжоу, а затем с Терри. Симус стоял у бара, заваленного следами неукротимого энтузиазма Тео. Она подошла, поздравила его, не сумев избежать формального объятия в честь праздника.       Тео был неподалёку, разговаривал с Дином и своей обычной художественной компанией. Ей показалось, что он смотрит на неё, когда она помахала, но нет — и она поспешно опустила руку, молясь, чтобы никто не заметил. Джордж и Анджелина, возможно, заметили, потому что быстро подошли и спасли её от неловкого одиночества.       Вскоре пришли Гарри, Рон и Эдит. Потом Драко и Фиона. Гермиона теребила пуговицы пальто. Майкл и Энтони вскрыли бутылку — им не терпелось начать. Последней пришла Луна.       — Вот, — Симус раздал карты, на которых красным был обведён модный клуб в Ислингтоне. — Аппарируем в переулок позади, я уже поставил магглоотталкивающие чары.       По группе прокатился возбуждённый гул, а Симус купался в нём.       — Так, по одному, живо двинулись! — без лишних церемоний он схватил Фиону за рукав. — Я возьму тебя, дорогая.       Гермиона и Луна решили прицепиться к Гарри, перешёптываясь, пока они огибали угол переулка и входили в клуб, минуя длинную очередь — благодаря тяге Симуса… или силе магии.       Они шагнули в глубоководье. Было темно, вспышки яркого света резали пространство, и странные, опасные существа кишели в мутной толще. Они заполняли каждый дюйм. В отличие от океана, здесь было оглушительно громко. Развязная музыка, усиленный бас. Высокая фигура Рона с размахивающей рукой была маяком. Он повёл их к гардеробу, где Гермиону накрыл резкий удар самосознания при мысли, что придётся снять пальто.       Но она сделала это. Потому что это было единственное, что она могла контролировать.       — О. Вау, — выдохнул Рон. — Гермиона. Ты выглядишь… вау.       — Спасибо, — пробормотала она и ускользнула.       Симус зарезервировал четыре столика в одном углу — чтобы его компания могла стоять вокруг. Они находились достаточно близко к бару, так что туда все и потянулись. Гарри и Гермиона попросили колу и оба отказались от шотов «Егермейстера», к которым Майкл относился с почти религиозным рвением. Потом началась массовая миграция на танцпол, хотя часть людей осталась у столов; среди них — Драко, с бокалом стаута в руке.       Драко, который за всё это время ни разу на неё не посмотрел.       Ну и ладно. Гермиона наложила несколько чар, приглушив музыку вокруг столов, и повернулась к Гарри с улыбкой.       — Так что ты там говорил про мстительные рычащие резиновые сапоги?       Он пустился в монолог, который помог ей немного — совсем немного — расслабиться. Но центр её мыслей по-прежнему находился по диагонали от неё, скрытый завесой волос.       Рука скользнула по её обнажённой спине и крепко легла на плечо, а затем Симус почти прокричал ей в ухо:       — Почему. Ты. Не. Танцуешь?       — Потанцую чуть позже, — солгала она.       — Гарри, дружище…       — Я не танцую, — отрезал он.       Это привело к идиотскому обмену репликами в духе «ну давай» — «ни за что». Фыркая от скуки и мысленно желая, чтобы именинник самопроизвольно испарился, Гермиона отвела взгляд…       И наконец поймала внимание Драко. Точнее, не она, а рука Симуса на её плече. Он смотрел на неё, не отрываясь (удивительно, что она не распалась на атомы), пока резко не отвернулся и не сделал щедрый глоток. По телу Гермионы прошла дрожь, и она тоже отвела взгляд. Пульс начал грохотать в такт музыке.       Рука Симуса скользнула по её спине, когда он ушёл.       — Я ухожу, — проворчал Гарри, звякнув льдом в стакане.       Гермиона, вырванная из состояния драко-таксии, простонала:       — Уже?       Он жёстко кивнул — и тогда она наконец увидела, как сильно его выматывает это море пьяных людей.       — Я тоже ухожу, — тихо сказала Луна.       — Тогда и я тоже, — решила Гермиона. — Слава Мерлину, честно. Как вы смотрите на то, чтобы купить пару ведёрок мороженого и…       — Э-э… — с сожалением сказала Луна. — Мне нужно собираться. Мы с Рольфом завтра летим в Эсватини, искать Молниеносных птиц.       — А мой портключ через час, — добавил Гарри. — Я проведу выходные в Холихеде.       — А… — выдохнула Гермиона.       — Ну… пока, — сказала Луна и внезапно исчезла.       Гарри осушил стакан.       — Прости. Мне правда нужно отсюда выбраться.       — А завтрашняя встреча с Ашером?       — У него в кабинете есть камин, Гермиона.       — Точно.       Он обнял её одной рукой и ушёл.       И Гермиона осталась одна.       Свет мигал: синий, зелёный, синий, зелёный. Колонки изрыгали оглушающую музыку и слова: Жизнь, загадочная жизнь.       Она снова сходила к бару и вернулась с фруктовым мартини — то ли зелёное яблоко, то ли ананас, то ли вишня с яблоком. Она не расслышала, что именно было сказано: просто показала два пальца, пока Парвати говорила с барменом.       Падма и Трейси были у столов — к огромному облегчению Гермионы. Она повернулась к Драко спиной (и перекинула волосы через плечо, потому что отчаяние не спит). Падма щебетала, а Гермиона молча слушала (дольше пяти секунд), медленно потягивая напиток, который оказался яблочным.       Драко, возможно, не обращал на неё ни малейшего внимания, но в её голове — обращал. И это доводило её до полного смятения. Она всё ждала, что он подойдёт и присоединится к разговору.       Цветные лучи и стробоскопы резали воздух.       Как вспышки света, люди появлялись и исчезали. Рон был пьян. Тео был пьян ещё больше и пришёл сообщить, что некая Бекка хочет забрать его к себе домой — показать приставку.       — Гермиона, а что такое игровая приставка?       — Эвфемизм, — сказала она, и он ушёл довольный.       Дин тоже пытался затащить её танцевать, но она отказалась. Она оглянулась, чтобы посмотреть, как он уходит, — и вместо этого посмотрела прямо в глаза Драко. Она резко отвернулась. Осознание того, что он действительно за ней наблюдает, сделало всё только хуже.       Лучше. Хуже. Лучше.       В конце концов Гермиона снова осталась одна — и ей срочно понадобился туалет. Она протискивалась сквозь отвратительную толпу, слегка покачиваясь: чары на туфлях выбрали идеальный момент, чтобы напомнить ей о важности регулярного обновления. Проход к туалетам был прямо рядом с лестницей — и, разумеется, там была чёртова очередь. Она стояла, прижимая сумку к груди, за группой женщин, визжащих о том, как они видели Буша в Хаммерсмите.       Когда она наконец попала в мерзкий, захламлённый туалет — розово-фиолетовый свет, идиотские надписи на стенах, — она была слишком трезва, чтобы игнорировать вонь, и тщательно всё осмотрела, прежде чем заняться делом.       Выходя обратно, она столкнулась с каким-то типом, у которого штаны сползли так низко, что бельё вываливалось наружу. Он едва не сбил её с ног, а потом показал ей средний палец, будто это была её вина.       Музыка сменилась на что-то, от чего толпа взорвалась. Мужчина и женщина схватили Гермиону и попытались втянуть её в танец — ей пришлось применить жалящие чары. Они отпустили её и расхохотались.       — Ха! Она электрическая!       С неё хватит.       Пора было считать взгляд издалека комплиментом и избавиться от глупости, жеманства, тщетности и провала. Всё равно на следующей неделе всё начнётся сначала.       Дважды она споткнулась по дороге назад, и ещё раз — уже у стола, успев вцепиться в угол, прежде чем удариться подбородком. Чары не просто ослабли — они взбесились.       — Уже падаешь на задницу? Ещё даже не полночь.       Это были первые слова, которые он ей сказал.       Она поджала губы и встала напротив него, оставив стол надёжным барьером между ними.       — Гермиона, давай потанцуем! — уговаривала Парвати, покачиваясь от предвкушения.       — Я ухожу домой, — ответила она.       — Ты уходишь? — спросил Драко.       Гермиона кивнула Парвати.       — День был длинный. Я совершенно вымотана.       — Грейнджер, ты еле стоишь. Как ты собираешься аппарировать целой?       — Я выпила один бокал. Уже давно. Я абсолютно трезва, — сказала Гермиона Парвати.       — Для тебя один бокал — это как…       — Это как один бокал.       — Один танец! Ну пожа-а-алуйста!       — Нет.       Вместо этого Парвати схватила ни в чём не повинную Фиону и утащила её.       Гермиона опустила взгляд на стол и тёмные круги, оставленные бесчисленными стаканами. Отпечатки диких ночей и плохих решений.       — Ну… — начала она.       — К лучшему, что ты решила не танцевать.       — Потому что я безумное танцующее цветочное существо?       Он усмехнулся.       — Да. Но ещё, потому что…       В его тоне скрывалось что-то насторожившееся, готовое вырваться; нечто, после чего он остался бы очень доволен собой. Это было шипение спички перед тем, как она вспыхнет.       Он дождался, пока она поднимет подбородок и посмотрит на него.       — Потому что, — протянул он медленно, — Ты и так выглядишь слишком соблазнительно.       Её сердце было гранатой, упавшей в желудок и взорвавшейся.       Он не ухмылялся. Не подмигивал. Не наклонял голову игриво и не отводил взгляд. Он встретил её ошеломление чистой, безошибочной серьёзностью.       — Драко, — вырвалось у неё, и в этом слове было всё: её желание, её жалкая отчаянность, обнажённая до кости.       Свой собственный голос она еще никогда не слышала таким.       По его лицу прошла зловещая дрожь. Он поставил стакан и наклонился вперёд.       — Да?       Драко, Драко, пылающий ярко.       Он почти тянулся к ней через стол. Дискотечные огни обрамляли его пугающую симметрию. Он был зелёным, синим, красным, фиолетовым, жёлтым — она приняла бы его в любом оттенке. Тлеющий и испаряющийся. Единый с танцующими частицами звука, вибрирующими на неровных частотах.       Можно я заберу тебя домой?       — Пока, — пискнула она и развернулась прежде, чем успела увидеть его реакцию.       Она бежала так быстро, как могла, лавируя в толпе и спотыкаясь на чёртовых каблуках. Неделя слёз уже подступала к глазам. Она призвала пальто из-за пределов гардероба, который был забит новыми посетителями. Темнота и общий уровень опьянения служили достаточным прикрытием — а если нет, ей было всё равно. Ей просто нужно было добраться домой, сорвать с себя оборки и позволить надвигающемуся срыву взять верх.       Холод на улице был благословением. Ожидается самая холодная ночь месяца, — писала утренняя газета. Между собственной кровью и воздухом она надеялась достичь равновесия.       Не получилось.       Аппарировав на небольшом расстоянии от дома, Гермиона медленно пошла к нему. Туфли продолжали вредничать, грозя вывихом лодыжки.       — Да пошли вы, — сказала она им. — Просто… пошли вы.       Но стабилизирующие чары она накладывать не стала. Никто — ничто — не заслуживало сегодня роскоши стабильности.       Храбрая маленькая Гермиона Грейнджер. Упрямая, смелая, героиня войны. Не отступает.       Чушь.       Она вошла в тусклый вестибюль, и её подбородок задрожал.       Такая трусость была ей не в новинку. Она годами сидела на своих чувствах к Рону. Она знала, как это бывает. Драко сдастся и начнёт злиться. Найдёт кого-то другого. Гермиона справится — потому что подавлять боль проще простого. Когда-нибудь, через годы, она будет рада, что ничего не произошло.       Грохот снаружи заставил её качнуться вперёд. Она едва удержалась, когда сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком рухнула на пол.       Она резко обернулась — и увидела, как из мрака ночи выходит Драко. Он взмахнул палочкой — сумка взлетела к нему. Он закинул её себе на плечо.       Мозг Гермионы погас. Лёгкие вспыхнули.       — Расщепилась? — вежливо поинтересовался он, медленно, хищно подходя ближе. Пальто было расстёгнуто, перчаток и шарфа не было.       — Нет, — выдохнула она. — Я… я же сказала. Я не пьяна.       — Я понимаю, что ты неловкая в принципе, но даже ты способна пройтись, не спотыкаясь на каждом третьем шаге.       Он продолжал идти. Ближе. Ещё ближе.       — Это всё эти проклятые туфли, — прошептала она.       Он остановился и посмотрел на её ноги.       — Да, — оценил он. — Очень даже ничего.       Что вообще происходит?       — Я дам тебе их поносить как-нибудь.       Он снисходительно усмехнулся.       — У меня, в отличие от тебя, нет подходящих ног для них.       Она двинулась к нему — беспомощная, как железные опилки к магниту.       — Что ты здесь делаешь, Драко?       Его ухмылка исчезла. Её тень коснулась его, и он облизнул губы.       — Пришёл посмотреть, как ты шлёпнешься на задницу.       Какой прекрасный момент, чтобы споткнуться.       Он увидит, как она падает лицом вниз.       Она вскрикнула, прижала подбородок, выбросила руки вперёд, ожидая удара.       Он оказался перед ней в одно мгновение. Её ладони вцепились в его плечи от чистой паники. Он обхватил её бёдра — крепко, надёжно.       Макрокосм замер.       Гермиона тяжело дышала, глядя на верхнюю пуговицу его рубашки. Ночь была пугающе тихой. Её пальцы — бледные, с розовыми кончиками — лежали на греховной мягкости его пальто… на сильной, надёжной линии плеч, которые поднимались и опускались от его дыхания. Под её поднятыми руками были его опущенные. На её бёдрах — его ладони, крепко обнимающие изгиб.       — Ради Мерлина, Грейнджер.       Это прозвучало сдавленно.       Она подняла глаза. Его челюсть была сжата, щёки покраснели.       — Почему, чёрт тебя побери, ты сдерживаешься?       Слова прошили её, как сотня ампер.       Гермиона пала на меч.       Она поцеловала его.       И с того самого мгновения, как её губы легли на его — тёплые, мягкие, чуть приоткрытые, — он целовал её в ответ.       О, как он целовал её.       Его пальцы впились в неё с безумной силой. Он захватил её нижнюю губу — уверенно, окончательно, словно говоря: это происходит, я заберу у тебя воздух, и ты позволишь мне, ты позволишь — и она шагнула к нему: да, пожалуйста, не останавливайся.       Её кровь кипела, жгла, раскалилась. Взрывалась. Каждый нерв искрил. Живот сжимался. Он притянул её ближе, обнял. Провёл языком — его языком — по линии её рта и застонал, когда она ответила.       Звук был сорванным.       Скрежет лифта, прибывающего на этаж, и лязг открывающейся решётки разорвали их. Она дёрнула голову в сторону и, задыхаясь, с россыпью звёзд перед глазами, уставилась на мужчину с четырьмя нюхлерами на поводках. Те бунтовали, тянулись к выходу. Ни звери, ни человек не обратили ни малейшего внимания на двух людей, спутанных друг с другом, когда…       Драко обхватил её щёку и повернул лицо обратно к себе. Его рот снова накрыл её, и она вновь рухнула в него. Его пальцы скользнули в её волосы, а большой палец оставил тлеющие угли на её щеке. Она провела руками по его груди, рёбрам, под пальто и вверх по спине, распластав пальцы по лопаткам. Горячо. Натянуто. Она почувствовала, как они скользят, когда рука на её талии сжалась и притянула её ближе. Она полностью прижалась к нему.       Его язык скользнул по её языку — и она почувствовала, как её перековывают. Пересобирают.       Так мучительно долго она была беспомощна перед кругами жизни — вечным вращением, спиралями, повторениями. Драко поднял её и унёс к солнцу. Они были в белом раскалённом центре всего — точке пылающей неподвижности, вокруг которой вращалось всё остальное.       Но они двигались.       Драко шёл назад, удерживая её, прикованной к своему телу. Его рот — раскаленный добела — оставался пришитым к её губам, пока он не схватил лацканы её пальто и не стянул его. Оно ещё не успело упасть к ногам, как его руки снова были на ней. Длинные пальцы на обнажённой, пылающей коже; эти ничтожные бретельки ощущались как худшая помеха.       Её спина ударилась о стену… угол…       Он загнал её в угол лифта, оторвался от её губ и потянулся ртом по линии челюсти, под ухо. Она содрогнулась до костей, нуждаясь в нём. Она сжала ткань под пальцами, надеясь, что она рассыплется — но нет, и тогда она отчаянно рванула, вытаскивая рубашку из его брюк. Наконец она коснулась гладкой поверхности его спины. Он ахнул, мышцы дёрнулись — были ли её обжигающие руки холодными? — он лизнул бретельку на её плече, провёл зубами по ключице, сжал её ягодицы и притянул бёдра к себе. Она почувствовала его твёрдым — и голова глухо ударилась о стену. Её пальцы прошлись вниз по его позвоночнику.       Это происходило.       Это действительно происходило.       Сквозь звёздную дымку она увидела, что лифт остановился на её этаже; двери были распахнуты, ожидая.       — Мы… — прохрипела она, упираясь ладонями ему в грудь.       Он отстранился, совершенно ошеломлённый. Глаза затуманены, лоб нахмурен, губы покраснели — чёрт, о боже, чёрт.       Она поцеловала его, толкая наугад, пока не прижала к проёму лифта.       Лаксо, — подумала она, и все пуговицы на нём расстегнулись.       Его мышцы снова дёрнулись, когда она провела руками по его груди и животу, обводя тонкий рельеф. Он издал звук где-то в горле и снова сжал её ягодицы, задирая юбку так, что пальцы заскользили по краю трусиков.       Лифт устал.       Решётка выдвинулась, вытолкнув их на площадку. Гермиону рвануло назад — она падала. В тот же миг он снова притянул её, потом слегка присел и закинул одну руку ей под бёдра, подхватив ее.       Она тут же вцепилась в его волосы — такие же тонкие, мягкие и роскошные, какими она их всегда представляла. Она уткнулась в них лицом, вдыхая, проводя ногтями по коже головы, вызывая дрожащий выдох. Она целовала его лоб, висок, раковину уха — всё, до чего могла дотянуться, пока он нёс её по коридору.       Внезапно он поставил её на ноги и развернул. Перед ней была дверь. Он стоял за её спиной. Его руки скользнули по низу живота, и одна дразняще поднялась, остановившись под грудью.       Его голос обжёг ей ухо:       — Ты пригласишь меня войти?       Гермиона смутно осознавала, что рвётся вперёд, тащит его за собой и отпирает дверь. Сознание зафиксировало только грохот захлопнувшейся двери, темноту квартиры и ту ярость, с которой она повернулась к нему.       Одним грубым движением она сорвала с него пальто, рубашку и собственную сумку. Жадные руки и губы исследовали каждый участок его торса…       …твёрдый, стройный, гладкий …       Когда он потянул за край её топа, она отклонилась, позволяя ему снять его. Это прояснило ей голову — и она увидела на его лице восхитительное, необузданное выражение, когда он понял, что под ним на ней ничего нет. От этого у неё перевернулся живот; она вцепилась пальцами в петли его ремня и притянула его ближе, кожа к коже, о да, о да — он сжал её подбородок, поднял лицо и жестко поцеловал, и она снова была прижата к стене.       Она хотела его ближе. Хотела быть полностью раздавленной. Хотела раствориться в нём.       Он наконец коснулся её груди. Она вскрикнула; он ответил толчком бёдер и собственным стоном… она прижималась к нему прямо там… его большие пальцы обводили соски, и она чувствовала это везде — в каждом сантиметре кожи, в подошвах ног…       …она провела ногтями по его животу, наслаждаясь текстурой волос под пупком…       Потом он возился с молнией на боку её юбки. Она громко разошлась, ткань раздвинулась, раздвигая её вздох и его стон. Он опустился, присев перед ней, чтобы стянуть юбку и трусики по ногам, удерживая её, пока она выходила из них.       Несколько мгновений он оставался так, взгляд скользил по её телу вверх и вниз.       Это не могло быть реальностью.       Она не могла стоять в одних только шпильках, пока обнажённый Драко находился у её ног.       Он наклонился и прижал рот к её животу. Тот болезненно напрягся в ответ. Её ноги сжались, руки хлопнули о стену. Он целовал её вверх — по рёбрам, груди, по обе стороны шеи — пока не добрался до губ и не протолкнул язык внутрь. Большие тёплые ладони одновременно стекали вниз по её бокам, всё ниже и ниже…       Он оторвался, тяжело дыша, его взгляд метался между её глазами.       — Можно я… — начал он хрипло.       — Да, — выдохнула она. — Да.       — Чёрт, — вырвалось у него, и он скользнул рукой между её ног.       Гермиона не задержалась в этом мире надолго.       Когда его пальцы коснулись её… когда он поднял её ногу и прижал к своей талии… когда движения стали настойчивее, нарастающими, ведущими к…       — Твой большой палец… чуть… выше… О БОЖЕ.       …разрушению…       Совершенству. Она чувствовала себя совершенной. Он был совершенен. Она обхватила руками его шею и притянула к отчаянному поцелую. Он идеально ответил ей; его язык повторял движения пальцев, губы совпадали с ритмом. Гермиона задыхалась, безрассудно подаваясь навстречу его руке. Умирала под нарастающим давлением и оживала от каждого спасительного прикосновения.       Не успев осознать, она уже тянулась к его брюкам, сжимая его сквозь ткань.       Он ахнул и отпрянул. Его зубы впились в губу, когда он отнял её руку и положил себе на плечо. У неё не было сил спросить, что не так, и не было стыда за то, насколько мокрыми были его пальцы. Даже эти несколько секунд передышки лишь вдесятеро усилили её отчаяние. Когда он снова коснулся её, она застонала.       Финал был близко… прямо там… потому что, Господи, это был он — Драко — делавший это. Его глаза, в которые она смотрела, его — его — пальцы внутри неё. Они изгибались, раздвигали, и она бормотала и захлёбывалась. Она сказала… сказала… его… имя?       — Да, Гермиона? — прошептал он у уголка её рта.       Одно движение большого пальца — и давление взорвалось, как звуковая волна. Нога в его руке дёрнулась, другая подогнулась. Если бы не он, и не стена, она бы упала. Из неё вырвался пронзительный, тонкий вскрик; глаза зажмурились, ногти впились в его плечи.       Совершенно.       Совершенно.       Совершенно.       Чёрт побери.       Она зависла в этом блаженстве, пока мышцы постепенно расслаблялись, а электричество в крови стихало. Драко оставался прижатым к ней.       Медленно она открыла глаза. Он смотрел на неё тем пылающим, прямым взглядом, который всегда разбирал её на части.       Он жадно поцеловал её и оторвал от стены. Его руки сжались вокруг неё, унося… куда — ей было всё равно. Иногда он вёл её, иногда поднимал над полом, иногда позволял туфлям волочиться — ей было всё равно. Всё, что имело значение, — это то, как его губы, язык и зубы снова и снова заводили её.       Они ввалились в дверь — дверь — дверь — спальню.       Его ладони были на её голых ягодицах, поднимая её, позволяя почувствовать, насколько он взвинчен. Один особенно сильный толчок заставил её откинуть голову. Она выгнулась в его руках, а он жадно втянул кожу в месте, где шея переходит в плечо.       Его брюкам пора было исчезнуть.       Она вырвалась из его объятий, расстегнула пуговицу, дёрнула молнию…       Он резко надавил ей на плечи. Она ожидала упасть, но оказалась сидящей на кровати. Из неё вырвался жёсткий вдох, и она посмотрела на него, чувствуя себя совершенно дикой. Он усмехнулся.       Он усмехнулся — и внутри неё всё сжалось.       Он усмехнулся, спуская брюки и бельё.       Он выпрямился — и вот оно. Не три дюйма и не втрое больше — ровно столько, сколько нужно. Потому что она чувствовала себя пустой; ужасно, мучительно пустой. Она потянулась к нему — он остановил её, перехватив запястье.       Снова он толкнул её — назад и назад, пока она не легла на спину. Потом отстранился.       Гермиона приподнялась на локтях и, не отрывая взгляда, смотрела, как он скидывает обувь и стягивает носки. В полумраке он был словно из мрамора. Он поднял одну её ногу; костяшки его пальцев скользнули по икре, прежде чем он аккуратно снял туфлю. То же — с другой.       Он поставил колено на кровать, прижав язык к внутренней стороне щеки. Одна рука опустилась рядом с её рукой.       — Подвинься, — сказал он низко, рокочуще.       Она подчинилась — неловко, пылающе — и когда распласталась по середине кровати, он скользнул к ней и навис сверху.       Драко над ней.       Голый. Над ней.       Грудь касается её груди с каждым общим вдохом. Гладкая кожа — поверх её кожи. Локти по обе стороны от её головы, колени — у её бёдер, чтобы не раздавить её.       Почему?       Он был горячим и твёрдым у её живота.       Он словно впитывал её взглядом. Его глаза оставляли ожоги везде, где задерживались: лоб, глаза, щёки, рот, шея, шея, шея…       — Тебе не нравятся веснушки, — выпалила она.       Он выглядел ошарашенным.       — Что?       — Ты говорил, — пробормотала она, жалея, что сказала, — называл кожу Рона больной.       Ему потребовалось несколько секунд, но выражение прояснилось, сменившись весельем.       — Мне не нравятся веснушки Уизли, — протянул он. Его голос в тишине, в темноте, заставил её рёбра сжаться. — Мне вообще не нравится в Уизли ничего. А это… — он наклонился и легко укусил её за бок шеи, — …это… — его губы дразняще коснулись этого места, — …украшение.       Она перестала дышать.       Он приподнялся и сместился, его рот опустился туда, где висок встречается со скулой.       — Здесь есть еще одна, знаешь? — прошептал он. — Совсем крошечная. Почти не видно.       Он снова сдвинулся и поцеловал её — возвращая дыхание.       Это был самый глубокий, самый полный поцелуй в её жизни. Она могла остаться в нём навсегда. Могла провести вечность, снова и снова прижимая губы к его, отвечая каждому движению его языка. Его поцелуй был таким же сложным, как и он сам — его невозможно было распутать и так легко потеряться в нём. Томление в теле и между ног могло подождать. Мир мог подождать.       Но Драко снова сместился.       Он спустился по её шее и нашёл грудь, поочерёдно захватывая каждую медленными, тянущими движениями. Он прошёлся языком под рёбрами, вокруг пупка, опустился в впадины над тазовыми костями. Он поцеловал верхнюю часть её бёдер. Потом посмотрел на неё, позволяя ожиданию загустеть.       Он лизнул её чуть в стороне от того места, где она нуждалась — потом точно туда — потом снова вокруг — потом снова и снова…       Она извивалась и всхлипывала, как жертва пытки. Каждый огненный штрих был настолько хорош, что причинял боль. Когда он снова поднялся к её груди, она больше не выдержала. Пустота внутри превратилась в ноющий вакуум. Она схватила его лицо, притянула вверх, поцеловала и закинула ноги, фиксируя их на его талии.       Он отстранился, нахмурившись, но прежде, чем он успел заговорить, она сказала:       — Да. Сейчас. Да.       Его глаза вспыхнули, рот сжался. Он потянулся вниз, устраиваясь.       Гермиона почти захлебнулась, когда он скользнул в неё. Было давление, лёгкое жжение, пока она привыкала — но именно его глухой, низкий стон…       — Ах, чёрт.       …убил её.       Лучшее ощущение в её жизни. Совершенное наполнение. Целостность.       С одного толчка и вспышки мурашек она поняла — долго это не продлится.       Он начал медленно, мучительные, тянущие движения. Когда он коснулся её между ними, её глаза закатились, а шея выгнулась — потому что…       О боже.       О боже, о боже, о боже, о боже, о боже, о боже, о боже…       Он приподнялся на одной руке и ускорился. Рывки и толчки, пальцы путаются. Его сорванные стоны заставили её открыть глаза — и он был ослепительно красив в этот момент. Гермиона провела руками по его груди, шее, волосам. Она подняла бёдра, обхватила его ногами — их стоны слились.       Его глаза распахнулись, яркие, с расширенными зрачками.       Гермиона рассыпалась — настолько близко к буквальному распаду, насколько это возможно. Позвонки разошлись. Конечности свело. Она летела сквозь чистое блаженство, как ядро. Где-то на краю сознания она ощущала, как Драко судорожно движется над ней, издавая гортанный крик сквозь стиснутые зубы.       Она всплыла, ощущая тяжесть его тела. Его дыхание — в её волосах, его пот — на коже. Она подняла руку, тяжёлую, как камень, и провела по его спине.       Всё было чистым. Совершенным. Эйфоричным. Цельным.       Им не нужно было двигаться. Никогда.       Драко скатился с неё и тяжело упал рядом. Краем глаза она видела, как он смотрит в потолок, пытаясь восстановить дыхание. Между ними растянулась тишина.       Его вдохи отставали от её на доли секунды. Его выдохи были длиннее. Тишина была громче обоих. И когда бешеный ритм её сердца начал стихать, разум заработал на полную.       Она села. Голова закружилась.       Халат висел на спинке кровати, где она оставила его раньше вечером. За этим последовала невероятно неловкая сцена, пока она пыталась его надеть: сначала он оказался вверх ногами, потом один рукав вывернулся, рука застряла, и всё это было ужасно. Осознание его взгляда на её спине ничем не помогало. Наконец она поднялась на ноги, шатаясь, с подгибающимися коленями.       — В ванную, — пробормотала она и вывалилась из комнаты.       Руки дрожали, когда она закрыла за собой дверь.       Ванная.       Та самая, где она была всего несколько часов назад, принимая душ. Это было похоже на пробуждение после долгого пребывания в сумеречной зоне. Она бессмысленно постояла, прежде чем воспользоваться туалетом.       Зеркало было беспощадным, пока она мыла руки. Раньше приглаженные волосы теперь торчали во все стороны. Она была раскрасневшейся, сияющей, покрытой розовыми следами оттенка «Румяная ягода» — перенесёнными с её губ на его, а с его — на её кожу. Она плеснула холодной водой в лицо и наложила противозачаточное заклинание.       Он, должно быть, уже начал одеваться.       А может, он уже полностью одет и ждёт, чтобы неловко попрощаться.       А вдруг он уже ушёл?       Она осторожно вернулась к спальне. Дверь была приоткрыта. Она стояла перед ней, молча умоляя о хоть каком-то намёке на то, что ждёт её внутри. Дверь и узкая щель ничего не дали. Она глубоко вдохнула.       Вошла.       Драко полулежал, прислонившись к изголовью, вытянув ноги. Он всё ещё был обнажён и пил воду из высокого стакана, на мгновение замерев, когда она подошла. Она не могла оторвать взгляд от картины: он — в её постели, голый, смотрящий на неё.       Он допил стакан и наполнил его снова лёгким взмахом палочки.       — Воды?       — Спасибо.       Она взяла стакан. Просто держала его. Они смотрели и смотрели друг на друга. Кто-то словно бил кувалдой по её сердцу. Он немного приподнялся и вытер рот тыльной стороной ладони.       Стакан исчез сам собой.       Гермиона бросилась к нему.       Его удивлённый стон утонул в её поцелуе. Она оседлала его ноги, обхватила лицо и целовала, пока он не включился в это безумие. Они раскачивались под натиском друг друга.       Драко вцепился в пояс её халата — лихорадочно, неловко — сорвал его и отшвырнул. Она была уверена в себе и в своём пути, когда потянулась вниз, коснувшись его. Он не остановил её — совсем наоборот. Он застонал ей в рот и подался в её руку, и она узнала его форму, его плотность, почувствовала, как он становится больше, твёрже.       — Чёрт, Грейнджер. Чёрт.       Он поставил её на колени и взял сосок в рот. Она зарылась пальцами в его волосы, удерживая его. Это реально, — заикнулось её сердце. Это правда реально.       Его ищущие пальцы опустились — и она вздрогнула и зашипела, когда он коснулся её.       — Осторожно. Это… я немного…       — Прости, — прошептал он.       Он ослабил нажим, замедлил темп. Даже прикосновения к её груди стали мягкими. Гермиона тоже смягчила движения. Они погрузились в самый греховный, тлеющий, медленный разгон. Каждое крошечное движение усиливало желание. Она чувствовала себя одурманенной, текучей, движущейся, как волна. Голова откинулась, глаза закрылись.       Я люблю тебя, — вздохнул её разум. Боже, я люблю тебя.       Её запястье дёрнулось само собой, рука сжалась вокруг него — чуть ниже головки. Он дёрнул её за волосы. Его зубы нашли её кожу. Ощущение прошило её.       — Ах, — выдохнула она.       Она оттолкнула его голову, и он сразу понял. Он обхватил её талию и осторожно опустил её на себя.       Он снова был ошеломляющим. Сосредоточенный взгляд, дрожащие ресницы. Она целовала эти брови, которые поднимались и хмурились, сводя её с ума. Она целовала веки, скрывающие глаза, которые были её гибелью. Она целовала этот острый, высокомерный нос. Она целовала скулы, которые заливались румянцем, когда он напивался и флиртовал с ней. Она целовала подбородок. Она целовала уголки рта, которые поднимались и опускались, образуя маленькие ямочки на щеках, как следы ногтей, когда он улыбался во всю ширь.       Он поймал её губы и поцеловал по-настоящему. Она начала покачиваться на нём — всё ещё медленно, всё ещё тлеюще. Их рты сходились и расходились в такт.       Медленно, медленно — потом не так медленно.       Боль исчезла. Отчаяние вспыхнуло снова. Совсем не медленно — и он отвечал каждому подъёму и падению. Они двигались, тяжело дышали, руки блуждали; но для Гермионы они снова были неподвижным центром вселенной.       Всё вокруг дребезжало.       Тряслось.       Кружилось.