Часть 1

Когда Таня в очередной раз встречает Глеба там, где его быть не должно, она даже не удивляется. Натянуто улыбается и говорит: — Тебе самому не надоело? Говорит: — Ты же знаешь, нас не будет.  Глеб, как обычно, не выказывает ни капли смущения.  — Это ты так думаешь. Таня смотрит на него, не отводя взгляда. Выучила все его ответы, жесты, движения глаз. За эти годы он стал почти родным. Глеб, наверное, и сам это знает. Не пытается ее больше впечатлить, переубедить, доказать. Повзрослел? — Я вообще просто хотел тебя увидеть, — и, видя, как она закатывает глаза, добавляет, — даже этого не позволишь? — Я не люблю, когда ты так появляешься.  Он впервые отводит взгляд, блуждая им по стене за ее спиной.  — Я не могу тебя оставить. Ухожу, пытаюсь отвлечься, завожу кого-то, а потом — снова ты. Это даже звучит жалко. Таня скользит взглядом по его скулам, которые в последние несколько лет стали выделяться ещё сильнее, по глазам, словно проваливающиеся вглубь черепа, по сухим поджатым губам. В шестнадцать лет о нем мечтали все девчонки Тибидохса, а сейчас он выглядел гораздо старше своих лет. Они не виделись, наверное, год, и все это время в ее памяти он до сих пор возникал как мальчик с папочкой и тростью. Она усмехается, на секунду прикрыв глаза. Все те душевные метания кажутся сейчас, с высоты лет, такими наивными. И все же… — Я скучала, — вырывается у неё. Она ждёт насмешки, злорадства, новых уговоров быть с ним, но Глеб только горько улыбается. — Я тоже.  Каждый раз, когда он наносит очередной свой визит, её накрывает волнами ностальгия. Кажется, это не она жила на Буяне, не она спасала и спасалась, играла в драконбол, сводила с ума бедного Гурия, сбегала на Лысую Гору, переводилась со светлого отделения на темное и обратно, ругалась и дружила с Гробыней. Не она отвергала мальчика-некромага, не за неё бились в дуэли Глеб и Ванька. В воздухе будто появляется привычный запах замка — пыль и старина, вековая сырость подземелий и какофония запахов на Жилом этаже. В Тибидохсе была целая жизнь, и закончилась она как-то слишком смазанно. Таня в очередной раз спрашивает себя, правильный ли она сделала выбор, если сомнения преследуют ее до сих пор. Если Глеб все еще здесь. Больше не пронзает роковыми взглядами, не порывается устранить всех, кто стоит на его пути, не лезет в ее жизнь и не пытается насильно в ней остаться. Даже тьма, живущая в нем, будто бы стала ручной. — Мне пора, — сухо роняет Глеб, — не знаю, когда увидимся снова. Надеюсь, нескоро, — и, увидев, как Таня поднимает бровь, добавляет, — не хочу тебе досаждать. Он медлит, словно хочет что-то добавить, а Таня открывает рот, не в силах решиться. — Останься, — едва выговаривает она наконец. У Глеба удивлённо расширяются глаза, и все годы, оставившие печать на его лице, слетают с него вместе с вечной уверенностью и насмешливостью. — Конечно, — выдыхает он, — сколько угодно.  На его лица зажигается какая-то робкая надежда, и он снова становится похож на того мальчика из Тибидохса. — Я так устала, — говорит Таня, вновь прикрывая глаза, — я постоянно думаю о тебе, потом корю себя за это и снова думаю о тебе. О нас. — Я понимаю. — Мне кажется, — продолжает она, будто и не слыша его слов, — что я все делаю неправильно. Иду не туда, думаю не так, живу не свою жизнь. Она смотрит на него почти с отчаянием. — Обними меня, пожалуйста. Он порывисто подаётся вперёд и останавливается в неверии в десятке сантиметров от неё. Таня давит в себе смешок и сама шагает к нему в объятия. Глеб едва придерживает ее за плечи, будто она — фарфоровая статуэтка, разлетится на тысячи осколков, стоит ему сжать руки чуть сильнее. Он жутко напряжен, каждая мышца работает в каком-то экстренном режиме, а Таня кладёт ему голову на грудь. И Глеб выдыхает и сознательным усилием воли расслабляется. Они стоят так черт знает сколько времени, и все жизни, которые они могли прожить вместе, кружатся вокруг, словно боги приоткрывают завесу между мирами. Глеб беспокойно прижимает к себе Таню и гладит ее по спине, будто посекундно проверяя, реальна ли она. Наконец Таня поднимает на него расфокусированный взгляд, смотрит на него, будто пытаясь узнать. — У меня есть ощущение, что это все нереально. И вместе с этим есть чувство… естественности. Как будто так всегда и было — ты и я. Вместе. Тебе так не кажется? — Я так долго думал о таком моменте, — тихо отвечает он, — Но сейчас мне все равно не верится. Что ты не кричишь на меня, не умоляешь уйти, не сбегаешь. Мне казалось, что я всю жизнь буду бегать за тобой, как собачонка… А ты — прогонять. Это ведь всегда так было, да? — он криво усмехается. — Как щенок увяжется за тобой. Сначала жалко, гладишь его… потом он тащится следом, через улицы, под ноги, скулит. Жалко до слёз, а самого уже бесит — потому что никуда его не денешь. И в какой-то момент просто пинаешь, лишь бы отстал. А он отойдёт — и снова за тобой. Глеб, весь разгоряченный, опьяненный, даже не сразу замечает, что Таня вся напряглась, сжалась в твёрдый комок мышц и нервов. — А теперь ты — не щенок? Он не отвечает. Делает шаг назад, размыкая объятие, отводит от нее взгляд почти с физическим усилием. Нужно было уходить до. До этого объятия. До этого разговора. До того, как она тут появилась. Глеб делает ещё один шаг и почти упирается в стену. Словно лишний десяток сантиметров спасет его от этой девчонки. Словно его хоть что-то ещё может от нее спасти. Он усмехается своим мыслям, и это выводит Таню из оцепенения. Она слабо улыбается, автоматически, зеркаля ухмылку Глеба, и смотрит ему в губы. Изучает тонкие, твердые линии, склоня голову вправо, закрывает на мгновение глаза, а в следующий делает широкий шаг и снова оказывается подле него. Отступать Глебу некуда, да и нет времени, потому что ее губы накрывают его — плотные, напряженные, и это больше напоминает слепое бодание, чем поцелуй, пока он не перехватывает инициативу, углубляя его. Глебу хочется, чтобы в этот момент под ними развезрнулся пол, земля, и оба они бесконечно падали в Тартар. Чтобы она всегда была рядом с ним, впивающаяся в него, словно он — единственное ее спасение, последняя надежда, глоток воздуха перед прыжком в бездну. Чтобы не существовало ни мира вокруг, ни времени, ни-че-го, что могло бы остановить их. Но это происходит. На лестничной площадке пищит лифт, и Таня резко отстраняется, с расширившимися глазами отирает губы и отпрыгивает от него чуть ли не на полметра. Из разъезжающихся дверей степенно выплывает старичок с пожилой таксой, равнодушно кивая в ответ их приветствие. Они следят за тем, как он скрывается в своей квартире.  — Ванька скоро будет дома.  Глеб только кивает. Он боится представить, сколько ночей он проведет без сна, прокручивая в голове эти секунды. На Таню жалко смотреть, но он не позволяет себе приобнять ее. Молча вызывает лифт и смотрит на нее, пока двери не смыкаются со звучным металическим лязгом.