England

Всё начиналось ещё на подъездной дорожке. Артур, облачённый в свой безупречный твидовый пиджак, подходил к своей машине с видом человека, идущего на эшафот. Он долго, придирчиво осматривал кузов на предмет невидимых миру царапин, потом садился в кресло и начинал ритуал. Сначала он регулировал сиденье, хотя оно было настроено идеально ещё с прошлой их совместной поездки. Потом зеркала заднего вида, хотя за рулём была она. Затем следовала проверка ремня безопасности: он дёргал его раз, другой, третий, пока не убеждался, что тот выдержит лобовое столкновение с товарным составом. И только после этого, сложив руки на коленях и выпрямив спину, как на приёме у королевы, он произносил сакраментальное: — Только, пожалуйста, не гони. Т/И, уже успевшая завести двигатель и наслаждавшаяся его утробным урчанием, бросала на него короткий, искрящийся весельем взгляд. — Я никогда не гоню, Артур. Я просто... еду с комфортной для меня скоростью. — Твоя «комфортная скорость», — парировал он, и его пальцы уже нащупывали ручку над дверью ту самую, которую производители оптимистично именовали «поручнем для пассажира», а он называл «ручкой последней надежды», — находится где-то между «нарушением» и «лишением прав». Она лишь улыбалась и плавно выезжала за ворота. Но в этой плавности уже таился подвох. Потому что на первом же светофоре, когда загорался зелёный, её нога, обутая в изящную туфельку, опускалась на педаль газа с той решимостью, с какой его предки когда-то спускали на воду боевые галеоны. «Бентли» срывался с места, вжимая их в кресла, и в этот момент Артур издавал звук нечто среднее между сдавленным стоном и тихим проклятием на давно забытом наречии. Его правая нога инстинктивно вдавливала в пол несуществующую педаль тормоза, а побелевшие пальцы намертво вцеплялись в «ручку последней надежды». — Поворотник! — восклицал он, когда она, по его мнению, слишком поздно включала сигнал поворота. — Ты включила его за полсекунды до манёвра! Он должен гореть! Предупреждать! Давать другим участникам движения шанс морально подготовиться! — Они подготовятся, — невозмутимо отвечала она, вписываясь в поворот с той грацией, от которой у него захватывало дух и не только от страха. Однажды, когда они ехали по извилистой загородной дороге, обрамлённой живыми изгородями из боярышника, он вдруг выкрикнул: — Осторожно! Фазан! Т/И, не дрогнув, объехала воображаемую птицу по широкой дуге, хотя на дороге не было ни единого пёрышка. Артур, осознав, что его древние инстинкты, помнившие ещё кареты и разбегающихся кур, сыграли с ним злую шутку, замолчал и до конца поездки демонстративно смотрел в боковое окно, бубня что-то про «упадок современных рефлексов». Его уши при этом пылали так, что, казалось, освещали салон изнутри.       Но самые забавные моменты случались, когда она, памятуя о его слабости, начинала «понтоваться». Подъезжая к перекрёстку, где в соседнем ряду стоял какой-нибудь молодой человек на спортивном авто, она медленно, с королевским достоинством, опускала тонированное стекло. Ветер врывался в салон, играя её волосами и донося обрывки чужой музыки. Она поправляла солнечные очки и бросала на соседа короткий, ничего не значащий взгляд. А потом, когда загорался зелёный, плавно, но стремительно уходила вперёд, оставляя незадачливого гонщика в лёгком недоумении.       Артур в эти моменты сидел, вжавшись в кресло, и стонал. — Ну зачем? Зачем ты это делаешь? Он же теперь думает, что ты с ним... флиртуешь! Или вызываешь на дуэль! — Я просто дышу свежим воздухом, — отвечала она, и в её голосе звенела та самая невинная нотка, которой он не верил ни на грош. Однажды, правда, её бравада обернулась конфузом. Она так увлеклась «дыханием свежим воздухом», что не заметила, как на соседней полосе остановился не юнец на «Феррари», а почтенного вида леди на таком же «Бентли», только цвета спелой вишни. Леди опустила стекло, смерила Т/И оценивающим взглядом, а потом произнесла голосом, полным ледяного превосходства: — Милочка, у вашего мужа, кажется, приступ удушья. Ему нужна помощь? Артур, который в этот момент действительно судорожно хватался за грудь, пытаясь отдышаться после очередного «плавного» ускорения, побагровел так, что, казалось, вот-вот задымится. Т/И, пробормотав извинения, поспешно подняла стекло и на ближайшем повороте свернула в тихий переулок, чтобы дать ему прийти в себя. Они простояли там минут десять, и всё это время он смотрел в одну точку и лишь тихо повторял: «Приступ удушья... Она сказала — приступ удушья...»       Но за всеми этими комичными сценами, за его ворчанием и её наигранной невинностью, скрывалось нечто большее. То, что она видела в его глазах, когда они наконец парковались у дома. Он выходил из машины на ватных ногах, опирался на её руку, делал глубокий вдох, словно заново родился, и... улыбался. Той самой кривоватой, ворчливой улыбкой, которая говорила: «Я пережил это снова. Благодаря тебе».       И когда вечером, сидя у камина, он бурчал, что «больше никогда не сядет в машину, если за рулём она», а она, прижавшись к его плечу, просила «всего лишь разочек съездить в то чудесное место у реки», он замолкал. А на следующее утро, кряхтя и ворча, снова садился на пассажирское сиденье, пристёгивался и нащупывал «ручку последней надежды». Потому что любил. И потому что никакая, даже самая страшная поездка, не могла сравниться с тем ужасом, который он испытывал при мысли, что её не будет рядом. Даже если для этого приходилось закрывать глаза и представлять, что они плывут на надёжном галеоне, а не несутся в «этой дьявольской железной коробке».       А феи в саду, глядя на них, покатывались со смеху и спорили, что перевесит в следующий раз: его страх перед её вождением или его страх перед жизнью без неё. И всегда, неизменно, побеждало второе.