Lovinо Vargas

      Солнце стояло высоко, заливая двор перед домом T/И золотистым, уютным светом. Ловино подъехал на своей машине, чуть прищурился от бликов на капоте и, выйдя, направился к калитке с привычным чувством лёгкого, почти мальчишеского нетерпения. Сегодня был их день — тихий, без ссор, без Фелисиано, без нелепых происшествий. Или он так думал.       Дверь дома открылась, и на пороге появилась Т/И. Но она была не одна. На её руках сидел маленький ребёнок. Лет двух, с пухлыми щёчками, тёмными кудряшками и огромными карими глазами, которые с любопытством уставились на незнакомца в воротах. Ребёнок что-то лепетал, цепляясь за её блузку, а она поправляла его ползунки, улыбаясь чему-то своему. Ловино застыл. Его взгляд метнулся от ребёнка к её лицу, потом снова к ребёнку. В голове что-то щёлкнуло, вышибло предохранители, и все его привычные демоны, притаившиеся в глубине сознания, вскочили на ноги с диким воплем. Она скрывала ребёнка. Её ребёнка. От него. Всё это время. Бледность, мгновенно сменившаяся ярким, нездоровым румянцем, разлилась по его лицу. Челюсть сжалась. Он сделал шаг вперёд, но не к ней к её калитке, словно собираясь хлопнуть ей, развернуться и уехать навсегда. — У тебя был ребёнок, и ты никогда мне этого не говорила?! — его голос сорвался на надрывный, хриплый крик. Руки затряслись, он вцепился в калитку так, что побелели костяшки. — Ты врала мне! Я думал, между нами доверие! Доверие, понимаешь?! А ты… ты с ребёнком! Он говорил бессвязно, захлёбываясь собственной паникой. В его голове проносились обрывки мыслей: «Она не моя», «она всё скрывала», «она не доверяла мне», «она выбрала не меня». В груди разливалась такая горечь, что он едва мог дышать. — Я больше не буду с тобой разговаривать! — выкрикнул он, отворачиваясь. В его голосе звучала такая безнадёжность, что он сам поразился. — Удали мой номер и больше не пиши мне! Он уже развернулся, готовый уйти, хлопнуть дверцей машины, уехать, сжечь все мосты, оставив её стоять с этим чужим ребёнком на руках. Где-то глубоко внутри, на самом дне этой истерики, билось маленькое, жалкое: «Почему не я? почему не от меня?» Т/И, которая всё это время просто стояла на пороге с каменным лицом, наконец, медленно и преувеличенно спокойно закатила глаза. Она даже не стала повышать голос. — Всё сказал? — её тон был ледяным, как сталь, но в нём слышалась едва сдерживаемая усмешка. Ребёнок на руках засмеялся, видимо, воспринимая всю сцену как весёлую игру. — Это мой племянник, и я приглядываю за ним на пару часов. Моя сестра на работе. У тебя есть ещё что добавить, или мне подождать, пока ты договоришь, чтобы потом объяснить, что ты — полный идиот, который не дал мне сказать и слова? Она говорила медленно, чётко, как учитель, который втолковывает урок нерадивому ученику.       Ловино замер на полпути к машине. Его плечи, напряжённые до предела, медленно опустились. Он обернулся, и на его лице, только что искажённом яростью и обидой, начало проступать медленное, мучительное понимание. Сначала оно коснулось уголков губ, потом взгляда, который снова упал на ребёнка. Мальчик, пуская пузыри, безмятежно играл с брелком на её блузке. И в его чертах, если присмотреться, действительно угадывалось что-то от её сестры тот же изгиб бровей. Ловино открыл рот, закрыл, снова открыл. Губы его беззвучно шевелились, будто он пытался вспомнить, как вообще разговаривают люди, не потерявшие дар речи. — Это… — начал он хрипло. — Твой… племянник? Т/И лишь молча кивнула, не сводя с него взгляда, в котором смешались ирония и усталость. Он медленно закрыл лицо ладонями и издал такой долгий, такой истошный стон, что из-за соседнего забора выглянула старушка. — Perdono… ( Прости...) — выдохнул он в ладони, а потом опустил руки и посмотрел на неё — виноватый, растерянный, окончательно посрамлённый. — Scusa. (Прощу прощения.) Я… я просто… — Ты просто псих, — закончила за него Т/И, но в голосе уже не было льда, только лёгкое, почти ласковое раздражение. — Иди сюда, знакомься с Джузеппе. Он только что научился говорить «авто» и очень хочет посмотреть на твою машину, если ты, конечно, ещё не уехал удалять мой номер. Мальчик на её руках, услышав знакомое слово, вытянул ручонку в сторону машины и восторженно залепетал: «Авто! Авто!»       Ловино смотрел на эту картину на Т/И с ребёнком, который тянулся к его «Фиату», и чувствовал, как всё его существо обливается медленным, горячим стыдом. Он подошёл ближе, неловко перебирая ключи в руках, и остановился в шаге от них. — Dio mio… ( Боже мой...) — пробормотал он, глядя на мальчика сверху вниз. — Tu sei un piccolo mostro. (Ты маленький монстр.) Он будет таким же шумным, как ты?— спросил он у Т/И, уже беззлобно. — Хуже. Он итальянец, Ловино. Чистокровный, — она улыбнулась, вкладывая в его руку маленькую, влажную ладошку. Ловино позволил ребёнку схватить его за палец. Мальчик тут же начал тянуть его в сторону машины. Он послушно сделал шаг, потом другой, сдаваясь без боя. И когда он обернулся через плечо на Т/И, в его взгляде не было ни гнева, ни обиды — только покорное, немного глупое признание собственного безумия.       Он остался. Стоял во дворе, позволяя двухлетнему племяннику своей девушки изучать его машину, пока она смеялась над ним, лёгко и искренне, разгоняя последние тучи его истерики. Он понял, что в этом нелепом, абсурдном мире есть только одно правило, которое он усвоил накрепко: никогда не делать выводов, пока она не договорит. Он всё равно их нарушал. Но она всегда была рядом, чтобы мягко, но настойчиво, вернуть его на землю.