—

      — Сегодня останься со мной, — мягко прошептала Шошанна. Она сидела напротив него, подперев щеку кулаком, и поглаживала его руки.       Ланда коснулся ее колена.       — Мадемуазель, мы же обсуждали…       — Пять минут назад я была не «мадемуазель», — перебила она.       — Шошанна, милая, — он приобнял ее за талию и подмял под себя, — ты же знаешь, какая у меня работа…       — Знаю не понаслышке, — снова перебила она его. Ее тон опасно обострился.       — …и я не могу оставаться у тебя каждый раз.       — Тогда не ходи на работу, — резонно заявила она.       Ланда засмеялся, но она не шутила: улыбка слезла с ее лица и вернула привычно тонко поджатые губы. Она отпихнула его, вскочила с кровати, надела халат, распахнула окно и уставилась на улицу. Темный Париж молчал.       — Уходите, — зло прошептала Шошанна. Ланда устало выдохнул.       — Мы снова начинаем эти игры?       — Уходите.       Вещи разбросаны по всей комнате. Он, всегда аккуратный, теперь позволял себе черт знает что. Мятый китель, взъерошенные волосы — стыд для полковника. Он застегнул запонки и поцеловал ее в плечо. Она злится — дышит глубоко, царапает ногтями ладони и отворачивается, стоит ему попытаться коснуться ее лица.       — Ты действительно хочешь этого? У нас есть еще полчаса, — он попытался сказать это, как обычно, лукаво и иронично, но не угадал ее настроения.       — Полчаса? — вспыхнула Шошанна. — Мне от вашего присутствия ни тепло ни холодно. Ланда уткнулся лбом ей между лопаток.              Последние месяцы — вот так. Сколько не увещевай, сколько не объясняй, для нее его слова — спичка: одна неосторожная искра — и все. Было разное: проклятия, «Я тебя ненавижу» сто раз на день вместо завтрака-обеда-ужина, «Я тебя люблю» — столько же, только тоньше, острее, иглой — мелкими поцелуями, сидя на коленях, и бесконечным «Прости, прости, прости меня». Сначала он думал, что зря это затеял: были варианты получше, поизящнее, а если хочется полного экстаза — бери самую дорогую проститутку, которую сможешь найти во всем Париже — этого добра здесь навалом. Но ее глаза — самые страстные, если намотать ее волосы на кулак. Она не имитирует любовь, как и свои оргазмы, она физически не способна на чувственную ложь. За пятьдесят с хвостиком лет никто не шептал ему «Я хочу тебя, я сделаю все, что ты захочешь» с таким упоением и желанием. Она — хотела, причем каким-то глубинным чувством, тайной самой души. Не телом, а кровью, артериями, венами, спинным мозгом, глазницами. В этом и вся разница.       Добиться, чтобы она называла его по имени, а не по титулу, было почти невозможно. А потом огонек зажегся сам по себе, внезапно — как награда за терпение и ласки.       Шошанна проникает всюду, залезает в нутро. Она есть призраком в штабе — потому что в один особо тяжелый вечер заявилась на порог так нагло, что даже охрана оцепенела и вызвала его лично. Зашла в кабинет, одним жестом смахнула все документы со стола (и плевать, что он потом их целый час заново сортировал), села и притянула к себе. Ей не нужны элегантные платья и красная помада, заметил он. Чем чище ее глаза, чем они живее, тем она красивее.       — Больше так не заявляйтесь, — отчитал Ланда ее после. Это было в самом начале.       — Мне казалось, вам понравилось, — она уже стояла в дверях, покручивала в руках его фуражку и ждала, пока он застегнет все пуговицы и наденет плащ. На улице в тот вечер моросил дождь.       — Мне понравилось. Очень, — удовлетворенно кивнул он, будто ставил ей хорошую оценку за поведение. — Но не дразните меня таким способом, мадемуазель.       Ей нужно вручить медаль за самые неожиданные идеи. Она всегда запирала их двоих на ключ — говорила, что боялась, а сама иногда как-то неясно поглядывала на дверь: то ли выжидала, то ли надеялась, что ручку никто не дернет и не отвлечет их.       Шошанна сидела прямо на полу в холле.       — Я прождала вас весь вечер.       Это было в день очередной перестрелки Ублюдков.       — Я был занят.       — В кинотеатре есть телефон. Можно было позвонить.       — Мадемуазель, на месте преступления, а это был лес, чаще всего не бывает телефонов.       — Мне плевать, где вы были, и на вашу работу мне тоже плевать.       Она поднялась, шмыгнула носом и устремилась вверх по лестнице. Ланда успел поймать ее за руку.       — Ну подожди. Прости, — притянул ее к себе, уложив голову на грудь, — прости, я не предупредил.       — Я тебя ненавижу.       Этим вечером им двоим пришлось замаливать перед друг другом свои грехи.       — Держи, — Шошанна поднесла ему стакан с водой.       — Спасибо.       В ту ночь он наконец-то остался у нее — в сон затянуло само собой, и только на утро до него дошла запоздавшая мысль, какую непоправимую ошибку он совершил.       Она могла убить. Но не убила. Когда он открыл глаза, она сидела на кровати и смотрела на него — внимательно, исследовательски. Не так, как смотрят любящие женщины. Выглядит измотанной, словно ее пытали несколько часов кряду.       — Ты что, не спала всю ночь?       — Не спала, — ответила она не моргая.       Ее можно было отвлечь, только притянув к себе и заключив в объятия. Тогда казалось, что она верит.       — Я, наверное, проклята.       Он незаметно провел ладонью по ее спине. Кружащиеся в танце не обратили на них внимания. Эммануэль Мимье согласилась сопровождать полковника Ланду на вечере, посвященном успешному проведению операции «Панцерфауст» . Слишком просто, чтобы не победить, правда?       — Что за глупости? Почему ты так считаешь?       — Потому что я здесь. И это — мой грех.       — Нет никаких грехов. Не забивай себе голову. И не думай об этом.       Она переплела их пальцы.       — Если я попаду в ад, ты будешь со мной вместе?       Он улыбнулся. Ее вопросы порой сбивали с толку — детские, наивные, но она требовала самого серьезного ответа.       — Конечно.       — Тогда держи меня за руку.       Ночь закончилась торжественной победой Шошанны Дрейфус в укромной комнатке старого генеральского имения — Ганс Ланда сдался без боя. Правда, сражение длилось все же дольше, чем захват Будайской крепости .       Страстная девушка, очень страстная, а глаза холодные.       — Кто эта женщина? — шипела она ему в лицо, вонзив пальцы под кадык. Мне тоже нравятся эти игры, но не до такой же степени, Шошанна.       Ланда с трудом оторвал ее руки от себя и закрыл дверь кабинета.       — Успокойся.       — Я спрашиваю, кто эта женщина? Почему ты молчишь?       — Потому что ты не даешь мне сказать. Сядь, — отрезал он холодно.       Она села в кресло и сложила руки на груди. Смотрит. Демонша, подумал он тогда неожиданно для себя самого.       — Это жена майора Хельштрома. Поняла?       — О чем вы разговаривали?       — О майоре Хельштроме, как ни странно.       — Она улыбалась тебе.       — Я не могу запретить ей этого.       — Ты улыбался ей.       — Это вежливость.       — Нет, Ганс, — Шошанна встала и в один шаг приблизилась к нему. Ее лицо вспыхнуло красным. Она ткнула пальцем ему в грудь. — Не играй со мной в эти игры. Я тебя прекрасно знаю. Ты улыбался ей так, как мне. Как мне.       — Тебе кажется то, чего нет.       — Мне не кажется! — она перешла на крик. — Не кажется, не кажется, не кажется, слышишь?!       Ланда снова усадил ее в кресло.       — Успокойся. Ну же. Посмотри на меня.       Шошанна сделала три глубоких вздоха.       — Я спокойна.       — Тебе нужно отдохнуть. Ты слишком загнала себя работой, это влияет на твои нервы, — он погладил ее по щеке и она тут же прильнула к его ладони.       — Ты прав, — встала и обняла за шею. Очень крепко, тяжело дышать. — Прости.       — Ничего страшного, — он попытался расцепить ее руки, но она сжала их сильнее.       — Прости, прости, прости меня. Но они все так вьются вокруг тебя…       Он дразнил ее в ответ Цоллером, но она только раздражалась и отмахивалась. Сказала: «Не сравнивай». Когда в тот же вечер она лежала под ним и эйфорически шептала его имя, он действительно не сравнивал.       — Тебе плохо? — обеспокоенно спросила она с утра, когда он пошатнулся. Уговорила остаться, но он старался не спать. Закрыл глаза на минуту, а проснулся уже на рассвете. Снова видит ее глаза прямо напротив себя. Не спит.       — Нет.       — Точно?       — Да. Что-то голова закружилась.       — Правда? Ты плохо спал.       — Ерунда снилась.       Ерунда: она защелкивает тонкие железные кольца на его шее. Каждое следующее больно давит на кадык, он задыхается, но ничего не может ей сказать. Она улыбается самой нежной из своих улыбок, а затем мягко целует.       — Я сделаю чай с мятой. Поможет.       Ее глаза никогда не врут.       А ее спина выгибается, когда он держит ее руки сзади и мягко входит. Она приучилась, ей уже не больно в такой позе. Пытается повернуться и заглянуть ему в глаза.       — Никто никогда не будет любить тебя так, как я, — шепчет упоительно. — Никто никогда не будет любить тебя так, как я.       В один из вечеров она приводит его в подвал под кинотеатром. Он никогда не был здесь. Тихо, сыро и пахнет чем-то медицинским. Прямо на полу лежит старый матрас.       — Мадемуазель, вы удивляете меня все сильнее и сильнее, — говорит он и берет ее за плечи.       — Здесь нам никто не помешает.       В следующий раз к крючку на стене были прикреплены конвойные наручники.       — Ты где их только отыскать смогла? — посмеялся он.       Все равно на это становится ровно через три секунды, когда она просит застегнуть их на своих запястьях.       — Ты никуда от меня не денешься? — спрашивает он и входит так глубоко, что она вскрикивает, но он закрывает ей рот.       — Я никуда от тебя не денусь, — отвечает ему сквозь сомкнутые пальцы.       Но и ты обещай мне тоже.       — Пожалуйста, не бросай меня, — она повисла у него на шее. — Я не смогу. Я не переживу.       Он зарылся носом в ее волосы и прошептал:       — Ну с чего бы мне тебя бросать, м-м?       — Тебя так мало.       — Скоро все закончится, я тебе обещаю.       — И что потом?       Он заглянул ей в глаза и улыбнулся.       — А потом мы уедем.       Она промычала что-то невнятное и уронила голову ему на грудь.       По утрам его начало рвать кровью.       — Может, у тебя аллергия на что-то?       — От какой аллергии идет кровь, скажи мне, Шошанна?       — Прости.       Муха ударилась о стекло и упала замертво.       Больше всего она боялась, что он получит пулю, и вот ее задача: спасти его от этой пули. Она целует на прощание и говорит:       — Мне страшно. Пожалуйста, не уходи. Не сегодня. У меня плохое предчувствие.       — Это моя работа, Шошанна. И со мной ничего не будет.       — А вдруг… — она цепляется за его рукав.       — Я приеду вечером, — он мягко отстраняет ее. Ее пальцы хватают воздух.       Женщины умеют ждать, но когда они наконец получают желаемое, их реакция может быть непредсказуема. Шошанна прождала три дня. На четвертый она разбила окно в киноаппаратной, бросив в него табуретку. Вдобавок пострадало несколько бобин с пленками — в местах, на которых случайно пришелся удар ножки еще одного сломанного стула, прогнулся металл.       — Я ненавижу тебя! — кричала она, плотно закрыв двери. Ей ответил тихий шум мотора. — Ненавижу! Будь ты проклят!       На пятый день Шошанна закрыла кинотеатр. На шестой, когда Ланда постучал в дверь, она показалась за стеклом: не спавшая почти неделю, со спутанными волосами, в мятой грязной одежде.       — Возьми меня, — прохрипела еще на пороге.       Потом, она, собирая осколки всего стеклянного, что смогла разбить за эту неделю, конечно, спросила, где он пропадал.       — Командировали в Виши.       — В Виши?!       — Прости, — сам не знал за что.       — Больше ты туда не поедешь.       — Ты просил молока. Держи.       — Спасибо, больше не хочу.       — Выпей, — внезапно остро. И тут же примерно, как хорошая жена: — Ты же хотел.       Она садится за трюмо. Следит за каждым глотком. Их взгляды пересекаются в зеркале, и она улыбается. На выходе из кинотеатра у него вдруг потемнело в глазах.       — Не забывай, что ты должен мне, — сказала она как-то в припадке ярости.       Он пытался удержать ее в руках, но она вырвалась.       — Ты еще долго будешь метаться из стороны в сторону? — он всегда отвечал холодно. Проблема была только в том, что ей уже было все равно на этот его тон, ведь он показной, как и весь Ланда в целом, не так ли? — Приди в себя.       Она застыла на месте.       — Не нравлюсь? — Внизу хлопнули дверью. Сегодня было противно солнечно. — Тогда проси прощения.       — За что же?       — Ты знаешь. Проси — у меня — прощения.       На ее глазах выступили слезы. Это было не горе, это была кристаллизованная, чистая ненависть.       — Это моя работа, Шошанна…       — Не смей меня так называть! — закричала она так, что, казалось, зазвенели стекла. — Ты отнял это имя у меня!       — …и ты тоже была моей работой.       Ее глаза расширились от ужаса, она отшатнулась и схватилась рукой за тумбочку, чтобы не упасть.       — Встань на колени и проси у меня прощения, — отчеканила она — научилась говорить так же, как и он. Воспитал себе на радость.       — Боже.       — Встань на колени. Или я тебя убью.       — Ты не сделаешь этого. Ты даже нож держать не умеешь, — усмехнулся он.       Ее нельзя было разозлить сильнее, но у него получилось. Она подбежала к столу и схватила нож для конвертов.       — Не умею? — громко прошептала она. — Это, по-твоему, не умею? Тебе так сложно попросить прощения за все, что ты сделал? Так сложно сделать что-то для меня хотя бы раз?       Он устало закрыл глаза, опустил голову. И встал на колени.       — Прости меня.       Она выдохнула и улыбнулась как-то истощенно. Тихо подошла к нему.       — Повтори, — мягко прошептала. Вся злость ушла с первым выдохом. — Повтори это для меня.       — Прости меня, пожалуйста.       — За что?       — За то, что убил тебя.       Она прижала его голову к своему животу и обняла, вся дрожа. Ее слезы — это ее же молитва богу.       — Прощаю. Конечно, я прощаю тебя, Ганс. Как я могу тебя не простить?       В тот день она впервые пришла к нему домой, потому что он не мог встать с кровати. Ее холодная ладонь легла на разгоряченный, мокрый от лихорадки лоб. Пожилая служанка Марта так и не поняла, почему полковник Ланда пригласил эту девушку со странным, полудиким взглядом, да еще потребовал, чтобы только она ухаживала за ним, пока ему не станет легче.       Он целовал ее руки. Она снова плакала — они снова вместе.       — Я с тобой. Я здесь, — шептала она.       — Спасибо.       Вечером она дала ему лекарство. Желудок перестало резать так сильно, тошнота, хоть и сидела комом в горле, перестала давить, но на белом платке все равно осталось несколько капель крови.       — Должно стать получше.       — Останешься на ночь?       — Конечно. Я закрыла кинотеатр до завтра.       Она легла к нему в кровать, аккуратно убрала волосы со лба и поцеловала в ложбинку между бровями.       — Все будет хорошо. Спи.       Если он умрет, она умрет тоже — это обещание. Не проживет больше двух суток — не выдержит.       Вечер перед премьерой — самый лучший, что был в ее жизни. Он пришел, пришел, пришел навсегда. Даже взял парадный китель, чтобы завтра не возвращаться к себе. Она показала ему свое платье.       — Ну как? — встала в позу голливудской актрисы на постерах, сумочку держит одним указательным пальцем. — Еще будет черная вуалетка.       Он сидит на краю кровати и смотрит.       — Самая красивая.       — Красивее Бриджет фон Хаммерсмарк?       — Даже не сравнивай.       Платье пришлось отбросить на кресло. А Бриджет фон Хаммерсмарк уже потеряла свою туфельку.       Она быстро обошла всех гостей, полюбезничала (насколько хватило терпения) с Цоллером — ее план на сегодня выполнен. Ланду нашла рядом в компании сомнительных итальяшек и, конечно, фон Хаммерсмарк — единственной, к которой она почему-то не ревновала.       — Пошли, — шепнула ему сразу после того, как эскорты ушли.       — Дай мне десять минут, ладно?       — Я буду внизу, — улыбнулась она.       Он пришел через семь. Она заранее стерла помаду.       Целуется она быстро, нервно, торопясь. Ей никогда не хватает. Она целует — и сразу представляет следующий поцелуй, и следующий, и следующий. Китель расстегивает за несколько секунд — приловчилась, привыкла к жестким пуговицам. Бросает прямо на пол, ткань заглушает звон упавших на бетон медалей. Она задирает юбку, но он укладывает ее на матрас, переворачивает на живот и медленно тянет незаметную молнию платья. Тусклая подвальная лампа почти не дает света.       Он разрешает ей сделать все, что она хочет.       — Ты так и не рассказал, в чем твой план, — шепчет она, прижимаясь к нему бедрами.       Он отстраняется от ее раскрасневшегося лица, убирает волосы назад.       — Узнаешь.       — И так все–       Она не договаривает, потому что он улыбается и снова целует ее. Ей все равно, что их ждут наверху. Он сказал, что все закончится, — значит, все закончится.       Она плачет, она где-то в раю — он движется мягко и плавно, она поддается тазом вперед, хочет поймать больше, а он, как назло, не дает — пусть терпит, пусть учится принимать.       Ей важно, чтобы он бы рядом: она прижимает его голову к себе, обнимает. Он хочет спуститься ниже, чтобы сделать лучше, целует ее живот, но она хватает его за плечи и просит:       — Не надо.       Он знает: близость с ней — это, по Платону, откровение, высший и низший Эрос, она божественная, вечная, сакральная, и никто не поймет ее лучше, чем он. Даже когда он держит ее запястья над головой, как ей всегда нравилось, она снова просит:       — Не надо.       И он отступает — позволяет ей опустить руки ему на плечи, чтобы прижаться сильнее. Она не замечает, насколько далеко заходит, даже когда кусает его за шею по-настоящему до крови. Его воротник не скроет раны.       Ей нужно вжаться, попасть внутрь, достать рукой до сердца, впиться пальцами в позвоночник. Она почти ничего не чувствует, хотя он движется резко, жестко, больно. Ей нужно, чтобы они сплелись сами в себе. Поэтому он целует ее так, что прокусывает ей губу, и она благодарит за это тихим стоном. В ее голове играет музыка. Ей мало, когда она чувствует его тепло внутри себя. Ей мало, когда ее мышцы содрогаются. Кусок штукатурки на потолке откалывается и падает прямо на матрас.       Она не отпускает его, даже когда теряет силы. Старается дышать глубоко, но все равно хватает за предплечье, стоит ему отстраниться от нее.       — Не уходи.       — Я здесь.       Но он встает и начинает одеваться.       — Давайте-ка, мадемуазель, — наклоняется к ней и целует. Она все еще лежит голая и смотрит так печально, преданно, трепетно. — Последний рывок. Сегодня ваш вечер, пора начинать.       Он хватает ее под руки и ставит на ноги. Она смеется, но смех ее тревожный.       — Подождут.       Он собирает ее волосы в кулак и целует висок, скулы, нос, губы. На последнем поцелуе у нее снова начинают подрагивать колени. Макияж придется переделывать, прическу закалывать наверх.       — Мог бы побыть со мной еще, — недовольно ворчит она. Он помогает ей застегнуть платье.       — У нас еще будет время, — отвечает и целует в шею.       Она хмыкает и, пока он надевает кобуру, вытаскивает ключ из замка.       — Пошли.       — Идем, — вторит она, а сама заходит за спину.       Он замечает.       — Здесь должен быть ключ.       — Ну да. Он в замке.       — Его здесь нет, — он начинает сердиться. — Шошанна.       — Да?       — Где ключ?       — Да не знаю я! Ты же сам дверь закрывал.       — Шошанна.       Ее лицо снова красное, но теперь от злости. Дыхание привычно перехватывает, сердце по традиции спотыкается на каждом ударе и ломает пульс. Лампа мигает. Он поворачивается.       — Давай сегодня без этого.       Она отступает назад, злобно сводит брови, а затем вдруг ни с того ни с сего заливается смехом. В выкинутой вверх руке он замечает ключ.       — А ты забери!       Она весело подпрыгивает, уворачивается от его рук, отбегает в угол.       — Мы с тобой обязательно поиграем в эти игры, но потом, ладно? — пытается успокоить он.       — Когда потом? — она запыхалась. — Когда ты снова вернешься через неделю? Или когда не позвонишь? Когда, Ганс?       Ее голос стеклянный. Он ловит ее, хватает за талию, но она опадает на пол в его руках.       — Неужели так сложно сделать что-то для меня?       — Я делаю это прямо сейчас. Давай ключ.       — Нет, — заключает она и стирает несуществующие слезы со щек.       — Шошанна.       — Я сказала, нет.       Он говорит ей на ухо, тихо, чтобы она не сердилась:       — Я выломаю дверь.       — Не сможешь.       — Зачем тебе запирать нас здесь, м-м?       Он садится перед ней на корточки и гладит по щеке.       — Я тебя люблю.       — И я тебя, — отвечает он устало. Она вмиг меняется в лице. Даже нос ее как будто заостряется. Сидит на полу и не движется, словно побитая птица. — Поэтому отдай мне ключ. Я закончу операцию, и мы уйдем отсюда. Вместе. Навсегда.       — Вместе? — шепчет она.       — Вместе.       Молчит. Время, которое она держит их двоих в тишине, скручивает легкие. В подвале зябко, влажный воздух разгоряченный, твердый.       Судья выносит приговор голосом Шошанны Дрейфус:       — Я тебе не верю.       Самые чистые, ледяные слезы. И Ганс Ланда впервые выходит из себя.       — Послушай меня, — он отбрасывает ее от себя, — это место начинено взрывчаткой, и если ты сейчас же не выпустишь нас отсюда, мы поднимемся в воздух, ты это понимаешь?       — Нет никакой взрывчатки, — смиренно заключает она.       Он ходит кругами, пытается успокоиться, прижимает пальцы к переносице, как будто из носа вот-вот должна политься кровь.       — Шошанна. Не вынуждай.       — Врешь.       — Ты убьешь нас, ты понимаешь?!       — Врешь! Ты всегда мне врешь!       Она поднимается с пола, собирает себя в кучу, наспех лепит из себя тело, вдавливает в грудь испачканный в грязи камень, дожидается, пока внутри разгорячится злость, готовит себя, готовит.       — Я тебя ненавижу.       — Успокойся. Послушай меня.       — Я тебя ненавижу.       Его раздраженных закатанных темно-серых глаз хватает, чтобы вспомнить все: его уходы, его приказы, его лживые туманные объяснения, все противоречия в его словах, его отсутствие, их короткие, почти незаметные встречи, его взгляд, которому она никогда не верила, всех женщин, которых он оправдывал, его руки, которые всегда обнимали слишком слабо, и вечно уставший голос — уставший от нее. Она бросается в другой угол. Он поднимает ключ. И этого наконец хватает, чтобы–       Нет.       Профессионал остается профессионалом в любой ситуации. В секунду он приходит в себя и принимает спокойный вид.       — Жду наверху. У нас мало времени.       Но она слышит только металлический оборот замка-лезвия.       — Я тебя ненавижу! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!       Из пяти слов — пяти пуль на его спине складывается какое-то еще неоткрытое астронавтами созвездие. Незаметные частички пороха оседают на пол — у ее платья, у его тела. Кровь потекла не из носа, а изо рта — он ошибся. Времени действительно мало.       Она захлебывается слезами, кладет его голову на колени. Он не тянется за револьвером, но смотрит на ее испачканные руки.       — Прости… — целует его лицо снова и снова, как всегда, как раньше, — прости, прости, прости меня…       Разве ей можно не верить?       — Пожалуйста, не уходи, — пытается разлепить его только что сомкнувшиеся веки. — Ганс. Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй меня одну. Прости, прости, прос–              Альдо Рейн не задавался вопросом, сколько килограммов взрывчатки в тротиловом эквиваленте было привязано к его ногам и ногам его соратников. В любом случае этого хватило, чтобы кинотеатр Le Gamaar снесло под фундамент.       Голос Шошанны Дрейфус не успел сорваться в плачущий крик.