Часть 1

1480г. Софья… Моя милая возлюбленная. Как же я её люблю… Сколько усилий пришлось приложить, чтобы заслужить её внимание, чтобы хоть на миг быть рядом. Моя милая графиня, каждый мой день был посвящён ей, каждую минуту я думал о ней. Когда Софья стала моей женой, я каждый день благодарил Господа за то, что Он дал мне такую супругу. Я видел её красоту, её доброту и терпение, и понимал, что мне невероятно повезло. Каждый её взгляд, каждая улыбка были для меня счастьем, и я старался быть достойным её любви. Мы жили вместе в моем доме, и я ценил каждый момент рядом с ней. Я заботился о ней, помогал во всём, что мог, и старался сделать так, чтобы её жизнь была спокойной и радостной. Даже в трудные времена я находил силы, потому что знал: рядом со мной та, которую я люблю больше всего. *** Тяжёлый дубовый стол был освещён лишь парой свечей. Их мягкий свет ложился на бумаги, разложенные аккуратными стопками. Перо медленно скользило по листу, оставляя ровные строки — подписи, пометки, краткие распоряжения. Работа требовала сосредоточенности. Письма из разных мест, счета, записи о делах — всё проходило через руки и взгляд. Иногда он делал паузу, откладывал перо, перечитывал написанное, словно взвешивая каждое слово. Тишина в комнате была плотной и спокойной. Лишь треск свечей да лёгкий скрип пера нарушали её. Послышался лёгкий скрип открывающейся двери. Я не придал этому значения и продолжил смотреть в бумаги. В тот же миг на мои плечи опустились маленькие женские ладони — тёплые, знакомые. Они скользнули ниже, и она обняла меня со спины, прижавшись грудью. Я замер, сразу узнав это прикосновение. Софья наклонилась ближе и тихо, почти шёпотом, произнесла мне на ухо: — Mon amour… Её голос был мягким, в нём слышалась усталость и нежность. — Может быть, ты оставишь эти бумаги и пойдёшь со мной спать? — тихо сказала она. — Я так по тебе соскучилась. Я опустил перо, не сразу ответив, и лишь на мгновение закрыл глаза, позволяя себе забыть о делах, чувствуя её рядом. — Софья… — произнёс я тихо и наконец обернулся к ней. — Моя дорогая, не сердись на меня. Я осторожно взял её руки в свои, задержал их у себя на груди, словно не желая отталкивать, а лишь успокоить. — Я знаю, что ты ждёшь меня, — продолжил я спокойно. — И поверь, мне это дорого. Просто сегодня мне нужно ещё немного времени. Не потому, что я не хочу быть с тобой… а потому что хочу закончить всё как следует и прийти к тебе с чистой головой. Я слегка улыбнулся ей, стараясь, чтобы в этом взгляде она увидела не отказ, а обещание. Софья посмотрела на меня внимательно, словно оценивая, действительно ли я намерен устоять. А затем тихо улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда слабела воля. — Какой ты у меня серьёзный, — сказала она мягко. Не давая мне времени на ответ, она осторожно подошла ближе и, почти невесомо, села ко мне на колени. Её руки сразу нашли мои плечи, а голос стал тише, игривее. — Но, знаешь… — прошептала она, наклоняясь ближе, — супружеский долг ведь тоже не терпит отсрочек. Она легко коснулась губами моей шеи, затем скулы, задержалась на мгновение, словно дразня. Её поцелуи были неторопливыми, тёплыми, и в каждом чувствовалась уверенность — она точно знала, какое действие производит. — Я так долго ждала тебя сегодня, — сказала она почти шёпотом. — Неужели ты и сейчас откажешь мне? Она продолжала своё маленькое «терроризирование» — мягко покусывая и касаясь зубками мою шею. Я тихо вздохнул, чувствуя, как напрягаются мышцы, а мысли о бумагах полностью улетучиваются. Ночная рубашка слегка спала с её плеча, открывая нежные, изящные ключицы. Свет свечей ласково ложился на кожу, делая её ещё более притягательной. Софья прижималась ближе, руки осторожно скользили по мне, а улыбка на губах была одновременно шаловливой и полной обещаний. — Александр… — прошептала она тихо, словно испытывая моё терпение. — Разве ты не хочешь уделить время своей жене? Я почувствовал, как внутри, ниже живота, завязался тугой узел, и желание стало почти невыносимым. — Софья… — выдохнул я низко, почти хрипло, — ты совсем сводишь меня с ума, будто специально. Она тихо засмеялась у моего уха, а это лёгкое дразнение мгновенно усилило моё возбуждение. Я сгрёб все бумаги со стола и резко, но аккуратно, посадил её на поверхность. Софья слегка взвизгнула от неожиданности, и это мягкое удивление только раззадорило меня. Юбка ночной рубашки слегка задралась, открывая её красивые ноги. Я не смог удержаться: прильнул к её шее. Оттуда исходил тонкий аромат: смесь розовой воды, эссенции жасмина и лёгкой ванили, которыми она пользовалась. В этом запахе была сладкая интрига, лёгкая и притягательная, словно сама суть её нежности и игривости. Узел внутри меня, ниже живота, стянулся ещё туже. Софья улыбнулась — медленно, уверенно. Она скользнула ближе и потянулась вперёд, её пальцы осторожно коснулись ремня моих брюк, словно проверяя, позволю ли я ей пойти дальше. Я не остановил её. Напротив — позволил. Продолжая целовать её шею, я медленно скользнул ниже, оставляя тёплые, неторопливые поцелуи, будто забыв обо всём на свете. Моё дыхание смешивалось с её, и напряжение между нами стало почти осязаемым. Я прижал её к себе, губы слились с её губами в долгом, нетерпеливом поцелуе. Я осторожно провёл языком, исследуя её рот, чувствуя, как возбуждение между нами растёт с каждой секундой. Её дыхание сбилось, мягкий вздох сорвался с губ, и это мгновенно разжгло во мне ещё большее желание. Я ощущал тепло её тела рядом, каждое движение словно отзывалось в моём собственном напряжении. Мы разорвали поцелуй из-за нехватки воздуха, но это не значило, что это конец. — Mon chéri… — прошептала она вновь, прижимаясь ко мне ещё плотнее, — ну чего ты медлишь? Я хищно улыбнулся, осторожно проведя руками по её спине, ощущая каждый изгиб, каждое движение. Наши тела словно сами находили ритм друг друга: лёгкие касания, мягкие поцелуи, тёплые прикосновения. Каждый миг был наполнен томлением и желанием, но вместе с тем — невероятной нежностью. Опустив руку меж ее ног, я развел их в стороны, устраиваясь между. Большим пальцем нашел комок нервов на её клиторе и стал медленно массажировать, пока указательный крутящими движениями медленно погружался в нее, готовя к следующему этапу. Она издавала сладкие стоны, цепляясь за мою рубашку. — Моя ласточка, не останавливайся. У тебя самый сладкий голос, из всех что я слышал. Я знал, что скоро она дойдет до пика удовольствия. Её лоно начало Опустив руку меж ее ног, я развел их в стороны, устраиваясь между. Большим пальцем нашел комок нервов на её клиторе и стал медленно массажировать, пока указательный крутящими движениями медленно погружался в нее, готовя к следующему этапу. Она издавала сладкие стоны, цепляясь за мою рубашку. — Моя ласточка, не останавливайся. У тебя самый сладкий голос, из всех что я слышал. Я чувствовал, как она плавится в моих руках, почти достигая предела. Её дыхание превратилось в рваные всхлипы, а тело сотрясала неистовая дрожь. Влажное лоно жадно и горячо сжималось вокруг меня, пульсируя в такт её участившемуся пульсу. Она уже не сдерживала стоны, которые переходили в хриплый крик, выгибаясь дугой и впиваясь ногтями в мою кожу, полностью отдаваясь этой бесстыдной, захлестывающей её волне экстаза. Я чувствовал, что она уже на самом краю, там, где одно лишнее движение обрушит эту лавину. Но в тот момент, когда её тело вытянулось в струну, готовое взорваться финальным спазмом, я резко замедлился, намеренно лишая её этой разрядки. Её стон сорвался на возмущенный выдох, а в глазах, затуманенных желанием, промелькнула почти физическая мольба. Она попыталась поймать мой ритм, подтолкнуть меня, но я удерживал её бедра, заставляя замереть на этом невыносимом пике. — Еще нет, — прошептал я ей в самые губы, чувствуя, как она горит под моими пальцами. Её тело продолжало мелко дрожать от нерастраченного экстаза, а лоно всё еще пульсировало, жадно требуя продолжения. Я дал ей лишь мгновение, чтобы осознать эту пустоту. Я чувствовал, как мой член, налившийся свинцовой тяжестью, буквально разрывает тесноту брюк. Это было невыносимо — быть в миллиметре от неё, слышать её сдавленные всхлипы и ощущать, как моё собственное возбуждение бьется в тугой плен ткани, не находя выхода. Я вжимался в неё со всей силы, пытаясь через эту проклятую преграду передать ей весь свой жар, и каждое моё движение отзывалось во мне острой, почти болезненной пульсацией. Я резко рванул штаны вниз, избавляясь от этой проклятой удавки, и мой член, освобожденный и пульсирующий, наконец-то коснулся её бедер. Она сидела на самом краю тяжелого дубового стола, её юбки были задраны до самого пояса, открывая мне вид, от которого в глазах потемнело. Я не стал медлить. Шагнув вплотную между её широко разведенных ног, я обхватил её за ягодицы и притянул к себе так сильно, что её влажное лоно буквально вжалось в мой ствол. — Смотри на меня, — прорычал я, ловя её безумный взгляд. Я приставил себя к её пылающему входу и одним сокрушительным движением вогнал свой член в неё до упора. Стол под нами жалобно скрипнул, когда я впечатал её в холодную поверхность дерева. Она вскрикнула, запрокинув голову, и её пальцы впились в мои плечи, пытаясь найти опору в этом внезапном, заполняющем всё нутро удовольствии. Я чувствовал, как её сопротивление окончательно сломлено, сменившись голодной, почти безумной покорностью. Мои толчки стали еще тяжелее, заставляя её ерзать по дубовой столешнице, пока я буквально вколачивал своё тело в её разгоряченное лоно. — Скажи мне, чья ты сейчас? — прорычал я, хватая её за подбородок и заставляя смотреть в мои глаза, в которых не осталось ничего, кроме похоти. — Чье имя ты будешь выстанывать до утра? Она судорожно глотала воздух, её зрачки расширились так, что почти стерли цвет глаз. При каждом моем ударе её тело подбрасывало, и она вцеплялась в край стола так, что костяшки пальцев побелели. — Твоя… только твоя… — выдохнула она, срываясь на хрип. — Делай со мной что хочешь… только не останавливайся. Я чувствовал, как её пульс учащенно бьется под моей ладонью, когда я мягко, но уверенно обхватил её шею. Это не было попыткой причинить боль — лишь желание полностью подчинить её себе, зафиксировать этот момент наивысшего единения. Я притянул её к себе, заставляя её податься вперед всем телом, навстречу моим рваным, глубоким толчкам. Когда наши губы встретились, это было подобно столкновению двух стихий. Я впился в неё страстным, глубоким поцелуем, заглушая её стоны своим дыханием. Она отвечала мне с той же неистовой жаждой, переплетая свой язык с моим, пока я продолжал вколачиваться в неё, чувствуя, как край стола под нами мерно содрогается. Внутри неё всё пылало. Каждый мой выпад отзывался в её теле судорожной волной, и в этом поцелуе мы делили один воздух на двоих. Я чувствовал, как её пальцы скребут мои плечи, и как она сама, уже не властная над собой, ритмично толкается мне навстречу, стремясь ощутить меня еще глубже. Всё вокруг перестало существовать — остались только вкус её губ, жар её горла под моей ладонью и эта неистовая пульсация, которая вот-вот должна была захлестнуть нас обоих. Её мышцы изнутри сжались настолько плотно, что каждое моё движение стало требовать усилий. Она прерывисто застонала, выгибаясь на столе, и я понял, что она достигла пика. Её обдало первой волной разрядки, и она бессильно уронила голову мне на плечо. Видя её финал, я перестал сдерживаться. Я сделал еще несколько быстрых и тяжелых толчков, уходя на всю глубину, и на последнем выдохе с силой прижался к ней. Горячая волна накрыла и меня. Я излился в неё до самого конца, чувствуя, как внутри нас обоих всё пульсирует и постепенно затихает. Я медленно отстранился, стараясь сохранить то особенное тепло, что возникло между нами. Глядя на неё, такую беззащитную и нежную в полумраке, я почувствовал, как сердце наполняется совсем другим чувством — тихим и глубоким. Я осторожно протянул руку и кончиками пальцев поправил выбившиеся из прически локоны, которые прилипли к её влажному лбу. Медленным, бережным движением я заправил непослушную прядь ей за ухо, любуясь тем, как мягко свет свечи подчеркивает черты её лица. Склонившись, я прижался губами к её лбу в долгом, трепетном поцелуе. — Я люблю тебя, — прошептал я ей прямо в кожу, и в этом признании сейчас было гораздо больше силы, чем во всей нашей недавней страсти. Она прикрыла глаза, и я почувствовал, как она расслабляется в моих руках, доверчиво подставляясь под мою ласку. — И я тебя люблю... — едва слышно отозвалась она, приподнимая уголки губ в светлой, счастливой улыбке. — Больше жизни. Она потянулась ко мне, и на этот раз наш поцелуй был совсем другим. Неторопливым, мягким и глубоким. В нём не было спешки или жажды — только бесконечная нежность и благодарность за то, что мы есть друг у друга. Я осторожно обхватил её, помогая спуститься с края стола, но, едва её ступни коснулись пола, я понял, что не хочу отпускать её ни на шаг. Видя, как она всё еще чуть подрагивает от пережитого волнения, я бережно подхватил её на руки. Она невольно вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками, доверчиво прижавшись щекой к моему плечу. Тонкая ткань её ночной рубашки была мягкой и почти неощутимой под моими ладонями, а её тело казалось совсем невесомым. В этом жесте не осталось и следа от недавней грубости — только желание баюкать её и оберегать. — Позволь мне... — негромко произнес я, ловя её благодарный взгляд. Я вышел из комнаты, стараясь шагать как можно тише по гулким коридорам поместья. В полумраке галереи наши тени скользили по стенам, мимо портретов предков, но для нас сейчас существовал только этот путь. Я нес её в наши покои, чувствуя её мерное дыхание у себя на коже и наслаждаясь тем, как уютно она устроилась в моих объятиях, касаясь меня только шелком своей сорочки. Когда мы вошли в спальню, где в камине еще теплились угли, я осторожно уложил её на мягкие простыни. Присев на край кровати, я еще раз коснулся её руки, не в силах прервать этот контакт. Хорошее всегда кончается слишком быстро. Те несколько дней затишья, что нам удалось выкроить среди суеты, пролетели как одно мгновение. Я старался ценить каждую минуту нашего привычного уединения, понимая, что в нынешние времена покой — это роскошь, которую легко потерять. Спустя пару дней, глубокой ночью, Софья, как обычно, спала в моих объятиях. В комнате было тихо, и я уже сам начал проваливаться в сон под её мерное, знакомое дыхание, когда тишину дома внезапно прорезал резкий, неприятный звук. Где-то внизу, с отчетливым треском, разлетелось оконное стекло. Мы проснулись мгновенно. Софья вздрогнула, её рука привычно вцепилась в мое плечо. Я уже потянулся к длинному кинжалу, лежавшему у изголовья, когда в дверь покоев настойчиво постучали. — Господин Бенкендорф! — донесся взволнованный голос слуги. — Окно внизу разбили! Кажется, кто-то пробрался в дом! Я быстро поднялся, накидывая одежду и проверяя остроту клинка. Взглянув на жену, я увидел в её глазах тревогу, но времени на долгие объяснения не было. Мне нужно было знать, что она защищена. — Софья, послушай, — я подошел к ней и твердо взял её за плечи, стараясь говорить максимально убедительно. — Побудь здесь. Запри за мной дверь и ни в коем случае не выходи в коридор. Тут ты в полной безопасности, а я не допущу, чтобы кто-то поднялся сюда. Я быстро проверю, в чем дело, и вернусь. Я коротко кивнул ей, крепче перехватывая рукоять кинжала, и вышел из спальни, оставляя её одну. Это была большая ошибка… Я быстро спускался по каменной лестнице, и каждый мой шаг отзывался глухим эхом в пустых коридоров. Рядом, стараясь не отставать, семенил слуга; в его дрожащей руке плясало пламя свечей в тяжелом бронзовом канделябре, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Холодный ночной воздух уже успел проникнуть в дом, вытесняя тепло каминов и принося с собой запах сырости и близкого дождя. Мы миновали обеденный зал и вышли к галерее, где ветер свистел сквозь выбитую раму. Осколки стекла, рассыпанные по полу, тускло поблескивали в свете огня, напоминая россыпь мертвых звезд. Я жестом приказал слуге поднять канделябр выше, чтобы свет залил дальние углы коридора. — Свети сюда, — вполголоса бросил я, не оборачиваясь. Мы двинулись вглубь первого этажа, туда, где за тяжелыми дверями скрывались парадные комнаты. Тишина дома теперь казалась обманчивой и зловещей: за каждым поворотом, за каждой статуей мне виделся затаившийся враг. Слуга тяжело дышал за моей спиной, и я чувствовал его страх, но мой собственный разум был чист и холоден. Мы обошли всю нижнюю залу, заглянули в каждый темный угол и проверили засовы на всех дверях, но дом казался пустым. Только ветер продолжал завывать в разбитом окне, колыша занавеси. Я уже начал думать, что воры испугались шума и бежали, как вдруг тишину поместья разорвал резкий, полный ужаса женский крик, за которым последовал оглушительный грохот сверху. Сердце пропустило удар. Это был крик Софьи. Я на секунду оцепенел, чувствуя, как кровь отливает от лица, а в следующую мгновение уже бросился назад к лестнице. Я не бежал — я летел вверх через две ступени, не замечая ничего вокруг. Грохот в наших покоях означал только одно: враг был не внизу. Кто-то обманул нас, пробравшись в дом другим путем, и теперь моя жена была с ним один на один. — Софья! — вырвалось у меня, когда я преодолел последний пролет коридора, сжимая кинжал так сильно, что пальцы онемели. Впереди виднелась выбитая дверь нашей спальни. Я молился только об одном — чтобы успеть вовремя. Я ворвался в комнату сквозь выбитую дверь, которая криво висела, едва держась на одной петле. Внутри царил полный разгром: тяжелая мебель была перевернута, а в воздухе застыла зловещая тишина. — Софья! — выкрикнул я, и мой голос, сорвавшийся от ужаса, эхом отразился от каменных стен. Я лихорадочно оглядывал полумрак, надеясь увидеть её целой и невредимой. Но не успел я сделать и пары шагов, как из тени за дверным косяком на меня прыгнул мужчина. В его руке блеснуло лезвие, нацеленное мне в грудь. Инстинкты воина сработали мгновенно — я перехватил его руку, наотмашь ударил врага плечом и отбросил его к стене. Он попытался атаковать снова, изрыгая ругательства, но я не дал ему и секунды. Я крепче сжал рукоять своего кинжала и коротким, яростным ударом вогнал сталь ему под ребра. Незнакомец захрипел, его тело обмякло, и он тяжело сполз по стене, оставляя на ней широкий кровавый след. Я даже не посмотрел в его сторону. Моё сердце билось где-то в горле от жуткого предчувствия. — Софья! — уже тише, с мольбой в голосе, позвал я снова. И тогда я увидел её в дальнем углу, возле окна. Она лежала на полу, съежившись и прижавшись спиной к холодной кладке. Её светлая ночная рубашка, которую я еще недавно так бережно гладил, была залита багровым. Я бросился к ней, роняя окровавленный кинжал, и упал на колени, подхватывая её голову. Мои пальцы мгновенно стали липкими и теплыми — из глубокой раны на её животе толчками уходила жизнь. — Софья, смотри на меня! Не закрывай глаза, слышишь? — я судорожно прижал ладонь к её ране, пытаясь остановиться кровь, но чувствовал лишь, как её тепло неумолимо исчезает под моими руками. Я прижал её к себе, чувствуя, как её тело содрогается от мелкой дрожи. Софья пыталась что-то сказать, но вместо слов из её губ вырвался лишь тяжелый, клокочущий хрип — я с ужасом увидел, что в уголках её рта запузырилась кровь. Это означало, что рана была куда серьезнее, чем я надеялся. — Тсс, тише, ласточка... не говори ничего, побереги силы, — шептал я, и мой голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Сейчас всё будет хорошо, слышишь? Софья, посмотри на меня! Я обернулся к выбитой двери и закричал так, что сорвал связки, вкладывая в этот крик всю свою боль и отчаяние: — Лекаря! Быстро! Кто-нибудь, позовите лекаря! Сюда! Я снова повернулся к ней, судорожно пытаясь зажать рану на животе обеими руками, но густая багровая кровь продолжала просачиваться сквозь мои пальцы, окрашивая мои ладони в цвет смерти. Софья смотрела на меня затуманивающимся взглядом, и я видел, как ей трудно дышать. — Софья, молю тебя, не закрывай глаза! — я коснулся своей щекой её лба, чувствуя, как он стремительно холодеет. — Смотри на меня, только на меня. Мы справимся, слышишь? Я не позволю тебе уйти, я не отпущу тебя! Всё будет хорошо, родная моя, всё будет хорошо... только дыши. Пожалуйста, просто дыши! Я умолял её, обещал невозможное, прижимая её слабеющее тело к своей груди, пока где-то в коридоре не послышались торопливые шаги и крики слуг. Я сидел на полу, бережно удерживая Софью, и старался своим телом заслонить от неё этот кошмар. Она порывалась опустить взгляд на живот, туда, где рубашка почернела от влаги, но я осторожно перехватил её лицо, заставляя смотреть только на меня. — Не смотри туда, маленькая моя. Не надо, — шептал я, стараясь скрыть дрожь в голосе и звучать как можно ласковее. — Смотри только мне в глаза. Видишь, я здесь, я рядом. Сейчас придет лекарь, он всё исправит. Это просто дурной сон, Софья, он скоро закончится, обещаю тебе. Её дыхание становилось всё тяжелее, а хрип во рту пугал меня до безумия. Я вытирал кровь с её губ краем своего рукава, снова и снова целуя её в висок. В этот момент она вдруг потянулась ко мне, едва касаясь моей щеки своими слабеющими, липкими от крови пальцами. — Александр... — её голос был почти не слышен, прерываясь мучительным хрипом. Она смотрела на меня так, будто хотела навсегда запомнить каждую черту моего лица. — Послушай... Я люблю тебя. Сильнее всего... Ты не виноват. Не смей... не вини себя в этом. — Тише, Софья, не говори так, не прощайся! — я прижал её руку к своим губам, захлебываясь отчаянием. — Мы еще проживем долгие годы, слышишь?! Ты поправишься! В этот момент в дверном проеме показался лекарь. Он буквально влетел в комнату, задыхаясь от бега, и едва не споткнулся о тело убитого мною мужчины. Увидев нас в углу, он тут же упал на колени рядом, и его лицо мгновенно побледнело при виде раны. — Господин Александр, пустите, мне нужно осмотреть... — начал он, лихорадочно вытаскивая из сумки чистые холсты и склянки. — Спаси её! — я вцепился в его плечо, едва не ломая кости, и заглянул ему прямо в глаза. — Ты слышишь?! Сделай что угодно, используй любые средства, но спаси её! Лекарь работал быстро, его руки были по локоть в крови, он прижимал чистые холсты к ране, но они мгновенно пропитывались насквозь. Я видел, как он лихорадочно меняет повязки, как его лоб покрывается испариной, но по тому, как дрожали его пальцы, я понимал — он бессилен. Жизнь уходила из Софьи с каждым толчком её сердца, с каждым тяжелым вздохом. Кровотечение было слишком сильным. Её некогда живая, слегка смуглая кожа на глазах теряла краски, становясь пугающе бледной, почти белой, словно чистый пергамент. Я держал её за вторую руку и чувствовал, как пульс под моими пальцами замедляется, становясь редким и едва ощутимым, будто нить, которая вот-вот оборвется. — Сделай же что-нибудь! — мой шепот превратился в глухой рык, полный бессильной ярости. — Почему она такая холодная?! Лекарь ничего не отвечал, он лишь продолжал давить на рану, но его движения становились всё более отчаянными и безнадежными. Тело Софьи окончательно обмякло в моих руках, вся та сила и грация, что я так любил, исчезали, оставляя лишь пугающую хрупкость. Она больше не пыталась говорить, её веки дрожали, а взгляд, направленный в потолок, становился всё более туманным и далеким. — Софья, не уходи... — я прижался лбом к её руке, чувствуя, как реальность вокруг меня рушится. — Останься со мной, молю тебя. Еще немного... просто держись за меня. Я видел, как она медленно угасает, превращаясь в бледную тень той женщины, которая еще несколько минут назад спала в моих объятиях, и это зрелище выжигало во мне всё живое. Я чувствовал, как последняя искра тепла покидает её ладонь. Пульс под моими пальцами сделал один слабый, едва уловимый толчок и замер навсегда. Софья больше не хрипела. Её грудь застыла, и в комнате воцарилась тишина, от которой у меня заложило уши. Лекарь медленно опустил руки. Его пальцы, по локоть измазанные в крови моей жены, задрожали. Он поднял на меня пустой, виноватый взгляд и едва заметно покачал головой. — Всё... — прошептал он. — Её больше нет. В этот миг реальность взорвалась багровым пламенем. Горе не успело коснуться сердца — его вытеснила дикая, неуправляемая ярость. Я вскочил с пола, как раненый зверь, и в одно мгновение преодолел расстояние до лекаря. Мои пальцы, липкие от крови Софьи, мертвой хваткой сомкнулись на его горле. Я с такой силой впечатал его в стену, что посыпалась штукатурка. — Что значит «всё»?! — взревел я, и этот крик, казалось, должен был разорвать мне грудь. — Ты должен был её спасти! Ты зачем здесь?! Зачем ты нужен, если ты позволил ей уйти?! Я начал трясти его с такой яростью, что его голова с глухими ударами билась о камни. Мой рассудок помутился. Я выхватил кинжал, валявшийся рядом, и приставил лезвие к его глазу, вдавливая сталь в кожу. — Верни её! Слышишь, старик?! Верни её обратно, или я вырву твое никчемное сердце прямо здесь! Как ты посмел дать ей умереть?! Лекарь хрипел, его лицо посинело, он отчаянно пытался схватиться за мои запястья, но мои руки были словно из кованого железа. Я был в секунде от того, чтобы перерезать ему глотку, чтобы заставить его заплатить за свое бессилие. Я уже замахнулся для удара, желая уничтожить, растерзать единственного живого человека в этой комнате, который не смог совершить чудо. — Господин... Бенкендорф... — донесся до меня его едва слышный, захлебывающийся хрип. Я замер, тяжело дыша, и взгляд мой упал на мои собственные ладони. Они были красными. Это была её кровь. Вся эта кровь на моих руках, на лекарских руках, на полу — это была Софья. Я резко разжал пальцы, и лекарь рухнул на колени, судорожно глотая воздух и хватаясь за шею. Я не стал его добивать. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь мертвую, ледяную пустоту. Я медленно обернулся к месту у окна, где лежало то, что еще минуту назад было смыслом моей жизни. Я снова опустился на колени у её тела и прижал её холодную голову к своей груди. И в этой звенящей тишине пустой комнаты до меня дошла самая страшная, самая горькая истина. Не лекарь был виноват. И не этот мертвец у двери. Лишь я. Только я один виноват в том, что Софьи не стало. Я не защитил, не предусмотрел, не сберег. Это моя рука должна была преградить путь убийце раньше, чем он вошел в эти покои. И теперь эта кровь на моих ладонях останется со мной навсегда, напоминая, что я — единственный истинный виновник её гибели…