Часть 1

      Баатар Дагбаев в этот день был особенно раздражён. Он не любил возиться с мальчишкой, но это был тот случай, когда необходимо отвезти и устроить его самолично, так как он является официальным опекуном. Хотя, конечно, управляться с коляской Баатар поручил водителю. Благо, он в последний раз увидит, как шестнадцатилетнего искалеченного внука в неё сажают. Через два года, как раз к своему выпуску, по прогнозам врачей Алтан уже сможет ходить, если постарается. Если хватит духу постараться. В любом случае следить за этим или хотя бы навещать внука Баатар не собирался. Его нервировала беспомощность Алтана не меньше, чем самого мальчика, поэтому поместить его в интернат для таких же, как он, было лучшим решением, идея о котором закралась в семью Дагбаевых с подсказки Юмы. Ей брат не то чтобы досаждал своим присутствием и надобностью о себе заботиться, но казался лишней помехой на фоне глобальных дел клана.       В серое ветхое здание Дома Баатар покатил коляску с внуком сам. Последнее усилие изобразить родственную заботу, к которому Алтан, впрочем, с виду остался равнодушен. Вещей у него с собой было немного, рюкзак на спинке коляски да горшок с небольшим денежным деревцем в руках. Пока дед в кабинете директора завершал сбрасывание нежеланной ноши со своих плеч, мальчишка, сидя рядом с закрытой дверью, крутил горшок в ладонях, разглядывая краснеющие к краям округлые листки. Это было одно из множества растений в его коллекции, не самое эффектное, но единственное, подаренное ему матерью, потому единственное, которое он предпочёл взять с собой. Поначалу это стойкое неприхотливое деревце символично стало чуть ли не единственной вещью, помогающей Алтану держаться за реальность, даже при том, что требовало внимания не чаще пары раз в месяц.       Ноги почти не переставая отдавались ноющей болью после последней операции. Их было много за последний год, и эта боль казалась правильной, такой резонирующей с тем, что происходит на душе. За ней Алтан не заметил, как мимо него проехали двое мальчишек примерно его возраста и в таких же колясках, только успел уловить непонятную фразу встрёпанного с интересом оборачивающегося на него парня: «Вроде только порог Дома топчет, а уже Птица, надо же!» ***      Вскоре Алтан начал узнавать необычные порядки этого мрачного на первый взгляд места, которые даже отвлекали от мыслей о полном одиночестве и собственной бесполезности. Как будто учишься жить заново, обретаешь новую жизнь с иными правилами. Его любимым правилом сразу стало то, что ни в коем случае нельзя в открытую разговаривать про Наружность, про его жизнь у деда. Теперь у Алтана имелся другой мир, и этого мира должно было быть достаточно для того, чтобы наполнить разум, беседы и его новоиспечённую личность.       Ему сразу нашлось место (удивительно, ведь в собственном доме не нашлось) в третьей группе. По тем самым правилам новой жизни эта группа называлась Птицами, а их комната – Гнездом. Здесь у всего были свои названия, а у людей – свои клички, это казалось парнишке уютным, возвращало куда-то в детство. Комната поразила его с порога: везде были растения, зелени даже больше, чем в его старой комнате в доме Дагбаевых. Увидев серый невзрачный Дом впервые, он и подумать не мог, что внутри могут быть места, где столько жизни. С этим торжеством контрастировал тот факт, что одеваться Птицам полагалось во всё чёрное, что для Алтана тоже было не в тягость, после аварии другие цвета носить и не хотелось. Но если дома это казалось всем лишним напоминанием о потере в семье и о причине, почему вообще этот пацан мозолит глаза, то здесь данная привычка наоборот помогла влиться, как и денежное дерево, так кстати захваченное с собой. Как будто всё время после смерти матери Алтан уже принадлежал Дому и третьей, хоть и находился в Наружности.       Из-за настолько удивляющей состайников уместности, его недолго звали новичком, с подачи вожака вскоре он стал Змеем. Поначалу ему казалось, что "вожак" означает нечто диктаторское или как минимум равнодушное, но Стервятник такого впечатления не производил. С ним каждый в группе чувствовал себя полезным, принятым и не обременяющим.       Стервятника, конечно, тоже крайне интересовало такое исключительное родство новенького с группой, то есть с ним самим, ведь повадки стаи были отражением именно его давнего траура. В один вечер, когда большая часть ребят разбрелась по пыльным, но любезным закоулкам Дома, у них появился шанс поговорить по душам. Стервятник и Змей, отхлёбывая из кофейных чашек что-то, что кофе явно не являлось, узнают, что их сблизила общая боль: у обоих были тени их погибших самых близких и родных людей, которые следовали по пятам. У кого-то в более буквальном смысле, у кого-то только в виде не проходящей тяжести в душе.       Тот дымящийся общей скорбью вечер оказался особенным ещё и тем, как странно закончился для Змея. Как только он отставил опустевшую чашку на подоконник, потяжелевшая голова закружилась, и пришлось откинуться к спинке кровати. Мир вдруг показался ярче и светлее, стал пульсировать, как будто вот-вот лопнет и оставит мальчишку одного в пустоте. Это было страшно и ни на что не похоже, в один момент он хотел ухватиться за реальность, посмотрев на Стервятника, но увидел за его плечом какой-то силуэт, и испугался ещё сильнее. В конце концов пульсация света участилась настолько, что пришлось зажмурить глаза. Следующее, что он почувствовал, был тёплый воздух. Кажется, уличный. Ветер в пустыне. Прямо над ухом послышалось шипение множества змей…