Пролог

      Ибрагим-паша выехал из Травника, сопровождаемый добрым именем друга бедноты и справедливого правителя. Даже беги и аяны, которые заботились только о себе и ни одним визирем, сколько помнила себя эта земля, не были довольны, решились проводить его в последний путь по Боснии. Он уезжал так, как уезжает на войну заботливый отец, взрастивший свою семью верой и правдой и знающий, что, пожалуй, уже и не вернётся.       Будущее представлялось ему примерно таким же, как война: туманным и безрадостным. Но Ибрагим-паша и так не знал радостей, а за последние годы, когда на его старые плечи, стараясь сокрушить его, обрушивалось несчастье за несчастьем, и вовсе забыл, каково это — быть счастливым. Окружённый слугами, преданными подданными, семьёй, он всё-таки был извечным сиротой. И землю эту он оставлял быть сиротой в руки неизвестного наместника. Он мало знал о том, кто заменит его, и от своих чиновников, разузнавших, что к чему, слышал только его имя и разрозненные слухи. Некто Силиктар Али-паша, пятидесяти трёх лет, азартный охотник, отец многочисленной семьи и тот, кто среди райи, и даже среди других пашей, завоевал себе имя жесточайшего и кровавейшего визиря во всей империи, который при этом не дружит с рассудком.       Описания были нелестными, думал Ибрагим-паша, но в устах простонародья даже самое благородное имя очерняется в мгновения, всех сумеют оклеветать острые языки. А если он и в самом деле был столь жесток, то, быть может, такова воля Божья, и это Он карает боснийцев за их гордыню? Они отказывались склониться перед теми, кто был с ними мягок, отрицали власть над собой и были подобны несмирному коню, который рвётся с привязи и встаёт на дыбы, желая ударить своими могучими копытами всех, кто пройдёт мимо. Гордыня карается, а скромность вознаграждается. Может быть, новый визирь был заслуженной карой этого дикого народа? В конце концов, никто не уточнял, в чём проявлялась его жестокость. И если это было лишь повышение налогов или безжалостные приговоры заключённым, это пошло бы лишь на пользу этой земле, погрязшей в своём беспорядке. Ибрагим-паше было самому интересно встретиться с новым визирем, без пелены той злой молвы, которая его окружала, а лицом к лицу. Так как в народных сказаниях и толках даже человек из плоти и крови обретает образ дракона, хлещущего кровь.       Самого важного о новом визире Ибрагим-паше не сообщили: был ли он в милости у султана? Был ли он другом французов, австрийцев или, быть может, не одобрял ни тех, ни других? Что он представляет с собой при взгляде не снизу, глазами райи, а сверху — глазами Порты? Ибрагим-паша думал узнать об этом при встрече и написать своему другу, французскому Жану Давилю, с которым он только-только расстался так сердечно. Разочаровавшийся в людях долгие годы назад, Ибрагим-паша не думал, что кто-то сможет пробраться в его сердце и стать ему приятным собеседником и утешением в часы горя. Но этот образованный, учтивый и понимающий представитель французского государства сумел это сделать, из-за чего расставаться с ним было ещё больнее. Ибрагим-паша в душе желал, что новый визирь сможет стать хорошим другом консула, и тот не погрязнет в тоске и уединении, окружённый одним лишь садом консульства, которое уже в грядущем году, судя по слухам и по безрадостным событиям на французском фронте, грозило закрыться.       Ибрагим-паша поднял понурую голову и посмотрел на верных членов свиты, ехавших рядом с ним по мокрой размытой дождями дороге. Он задавался вопросом, думали ли они о том же, о чём и он, или каждый был погружён в свои, личные дела? Похоже было на то.       Вновь он, окружённый столькими людьми, был совсем один, и влачил своё жалкое существование, которое была способна исправить одна только смерть, которой он ждал: за грехи, за провинности и за то, что не сумел прожить жизнь так, как надлежало, в особенности будучи великим визирем, решающим судьбы людей.       В тот же час с юга новый визирь продвигался с ордой из более чем тысячи албанцев. Люди засматривались на него, а он тешился взглядами, зная, что минутный порыв восторга при виде его героической фигуры будет последней крохой радости, которую на своём веку отведают жители этой непокорной земли...