Двенадцатая глава

Кабинет Саши Белого — пока ещё полуподвальная нора, где сырость въелась в стены, а амбиции висели в воздухе гуще табачного дыма — напоминал газовую камеру. Серьёзно, дышать там было нечем. Вентилятор на столе исправно жужжал, гонял горячий воздух по кругу, но толку от него — ноль целых хрен десятых. За столом расположились трое: Саша, Космос и Пчёла. Перед ними — пепельница, в которой окурки громоздились пирамидой, и схема «левой» фирмы, через которую планировалось прогнать партию компьютеров. Обычный рабочий вечер, в общем-то. — Нам нужен «фунт», — вещал Космос, щёлкая зажигалкой с той нервозностью, что выдавала его внутреннее напряжение. — Зиц-председатель, въезжаешь? Человек с чистым паспортом, на которого повесим всё генеральное директорство. Чтобы если ОБХСС нагрянет — он присядет, а мы в стороне останемся. Саша кивнул, не отрываясь от бумаг. — Есть варианты? — Нужен кто-то непуганый. Студент, к примеру. Или какой-нибудь интеллигент. Чтобы бумажки подписывал и лишних вопросов не задавал. Космос внезапно оживился. Хлопнул ладонью по столу с такой силой, что пепельница подскочила. — Слушайте! А чего мы, блин, паримся? Есть же Машка! Сухова! Он развернулся к Пчёле. — Вить, ну а что? Она умная, вид у неё — божий одуванчик. Немецкий знает, с документами работала. Оформим на неё фирму, она подпишет пару бумаг. Ей — копейку за труды, нам — спокойствие. Она же своя, в натуре. Тишина. Такая, что слышно было, как вентилятор монотонно жужжит. Саша Белый оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на Пчёлу. Витя сидел, откинувшись на спинку стула, покручивал в пальцах карандаш. При упоминании имени Маши карандаш замер. Витя не вскочил. Не заорал. Просто перестал крутить карандаш. Больше ничего не потребовалось. — Нет, — произнёс он негромко. Космос не понял. — В смысле «нет»? Вить, это же идеальный вариант. Она уже в теме. Ей доверяем. Чё не так? — Я сказал: Сухову не вписывать, — голос Пчёлы стал холодным и безжизненным, будто песок в августе. — Она не для этого. — Да для чего «не для этого»? — начал заводиться Космос. — Нам дело делать надо! Или тебе жалко, что ли? Она подпишет и забудет. Мы её прикроем, чё ты паришься? Витя медленно поднял на друга тяжёлый, немигающий взгляд. — Кос, ты не въехал. Она — по другой ведомости. В грязь её макать не будем. И под статью подводить не будем. Точка. — Она что, особенная? — фыркнул Космос. — Для меня — да, — отрезал Пчёла. — Тему закрыли. Ищи бомжа или другого студента. К Маше с такими вопросами не подходить. Вообще. Он произнёс это так, что Космос осекся на полуслове. Это не было просьбой друга. Это был запрет бригадира. Витя очертил территорию. Он поставил невидимый штамп на личном деле Марии Суховой: «Не трогать. Собственность акционера». Саша Белый, который молча наблюдал за этой сценой, усмехнулся уголком рта. Он всё понял. Причём мгновенно. — Слышал, Кос? — спокойно произнёс Белый. — Пчёла вето наложил. Сухова — это стратегический резерв, а не расходный материал. Ищи другого дурачка. Витя снова начал крутить карандаш. Лицо его оставалось непроницаемым, но скулы напряглись. Он только что официально вывел её из-под удара. Но тем самым признал перед братвой: она — его слабое место. И его зона ответственности. Блять.

***

Июньское солнце жарило так, что асфальт во дворе МГИМО плавился, становясь липким и вязким под подошвами. В коридорах висела смесь запахов — пот, духи, страх. Густо, удушающе. Шла сессия, мать её. Маша застыла у двери аудитории 305. История международных отношений. Принимал доцент Журавлев — желчный старикашка, который ненавидел «блатных» с той яростью, что валил всех подряд, не глядя на фамилии. Маша учила три ночи кряду. Знала предмет от корки до корки. Но коленки дрожали всё равно, потому что Журавлев — это Журавлев. К нему не подкупишься, не подмажешься. — Сухова! Она вошла, сжимая зачётку так, что пальцы побелели. Журавлев сидел за столом, вытирал лысину платком — раздражённый, злой, как цепной пёс на коротком поводке. — Тяните билет. Маша потянулась. Рука дрожала. — Фамилия? — рявкнул он, не поднимая глаз. — Сухова. Мария. И тут — стоп-кадр. Рука доцента замерла над ведомостью, словно кто-то нажал на паузу. Он поднял глаза поверх очков. В его взгляде — секунду назад злом и усталом — вдруг мелькнуло что-то странное. Опаска? Узнавание? Он медленно, очень медленно отложил ручку. Посмотрел на Машу. Потом на дверь. Словно проверял, не стоит ли там кто-то ещё. Не наблюдает ли за ним невидимый надзиратель. — Сухова... — протянул он. Но уже другим тоном. Тихим. Почти вежливым, что для него было противоестественно, как для волка — мяукать. — Да, мне говорили... То есть, я наслышан о ваших успехах на семинарах. Маша замерла с рукой над билетами. Не понимая. — Я могу тянуть? — Зачем? — Журавлев криво улыбнулся. Эта улыбка ему явно давалась с трудом, словно он натягивал на лицо чужую маску. — Я вижу, вы готовы. Не будем тратить время. У меня ещё поток двоечников. Он выхватил у неё зачётку. Быстро, нервно черкнул: «Отл». Так, словно боялся передумать. — Идите, Сухова. И... передавайте привет. Ну, вы знаете кому. Скажите, что кафедра истории всегда идёт навстречу. Он сунул ей зачётку и уткнулся в бумаги. Аудиенция окончена. Маша вышла в коридор, ничего не понимая. Она не просила. Она готовилась, блин! Но кто-то невидимый уже зашёл в этот кабинет до неё. Или позвонил. И сказал фамилию «Журавлев» с нужной интонацией. Ей поставили «отлично» не за знания. А за «крышу». Унизительно легко, словно подачку бросили. Она пошла к лестнице, чувствуя странную пустоту вместо радости. Победа, которая не ощущалась победой. На пролёте, у окна, стояла компания мажоров с экономфака. В центре — Игорь. Наглый парень на «Волге», который последние две недели не давал ей прохода: хватал за руки, сально шутил, звал в кабак. Маша боялась ходить мимо него, планировала маршруты так, чтобы не пересекаться. Она сжалась, готовясь к очередной порции липких шуточек. Игорь повернулся. Увидел её. И его лицо — обычно самоуверенное, наглое — вдруг побелело, словно он увидел призрака. Маша заметила: он стоит как-то боком, пряча левую половину лица. А когда он дёрнулся, отступая к подоконнику, свет упал на его скулу. Там расцветал огромный фиолетово-жёлтый синяк. И губа была разбита, распухшая. Игорь опустил глаза в пол. — Парни, пошли курить. Он сказал это хрипло, словно в горле застряла кость. И быстро — почти бегом — рванул вниз по лестнице, стараясь не задеть Машу даже плечом. Его свита притихла, провожая Машу испуганными взглядами, словно она стала радиоактивной. Маша остановилась на ступеньке. Она не жаловалась Вите на Игоря. Она вообще никому не говорила. Но Витя знал. И Витя — или Космос, или кто-то из «пехоты» — нашёл Игоря. И объяснил ему правила этикета. Доходчиво, с кулаками. Машу передёрнуло. Ей стало жарко, душно, хотя в тени лестницы тянуло сквозняком. Она зашла в женский туалет — умыться холодной водой, привести себя в чувство. Там, у зеркал, две первокурсницы подкрашивали губы, болтая о чём-то своём. — ...да ты что. Пчёлкин? Серьёзно? — Ага. Говорят, он на ней помешался. Я её видела — серая мышь, ничего особенного. Ходит в одном пальто. — Так может, она просто прикрытие? — Не знаю. Но к ней лучше не лезть. Слышала про Игоря? Ему вчера нос сломали. Говорят, «люберецкие» прессанули. Сказали: «Ещё раз на Сухову посмотришь — без глаз останешься». Маша стояла в кабинке, прижав руку ко рту, чтобы не выдать себя дыханием. Она слышала своё имя. Слышала диагноз: «серая мышь», «прикрытие». И слышала подтверждение: ей сломали жизнь — репутацию — чтобы спасти её комфорт. Чтобы никто не посмел подойти слишком близко. Она вышла из туалета, когда девочки ушли. Посмотрела в зеркало. На неё смотрела та самая «серая мышь». Только теперь вокруг этой мыши стоял невидимый бронированный купол. Сквозь него не проходили проблемы, экзамены и хамы. Но и воздух сквозь него тоже почти не проходил. Она задыхалась в этой защите.

***

Маша вышла из метро «Юго-Западная». Жара к вечеру поубавилась, но асфальт всё ещё отдавал теплом, словно город не желал прощаться с днём, держался за него изо всех сил. Шла она привычным маршрутом, через дворы, и вот тут-то случилось нечто странное. Спину жгло. Это чувство «прицела», появившееся после ночной поездки в «Линкольне», превратилось в постоянный фон жизни. Как шум в ушах, который не проходит. Резко остановилась, сделала вид, что поправляет босоножку. Обернулась. В тридцати метрах притормозила неприметная бежевая «девятка». Без номеров. Тонированная до невозможности, как у тех самых ребят, что зовут себя «пацанами» и считают это званием. Маша выпрямилась — машина стояла, урча мотором, словно сытый хищник. Сделала шаг — «девятка» медленно, на первой передаче, поползла следом. И вот тут до неё дошло: это не слежка. Слежку ведут скрытно, прячутся. Это был конвой. Её вели, как инкассаторскую машину. Как ценный груз. Как чью-то собственность. Ускорила шаг, почти побежала к подъезду. Хотелось спрятаться за железной дверью, исчезнуть. У подъезда, на лавочке, сидела тётя Валя — соседка с первого этажа. Гроза двора, скандальная женщина, годами воевавшая с Суховыми из-за «громкой музыки» (которой не было) или «грязи с обуви». Обычное дело. Маша внутренне сжалась. Сейчас начнётся: «Опять поздно идёшь, шлендраешь...» Приготовилась к традиционной порции яда. Но тётя Валя, увидев Машу, вдруг подскочила на лавке, одёрнула халат и расплылась в широкой улыбке. Настолько широкой, что стало не по себе. — Машенька! Здравствуй, деточка! С учёбы идёшь? Устала, поди? Маша опешила. Остановилась, держась за ручку двери, пытаясь понять, что происходит. — Здравствуйте... — А ко мне тут твои друзья заходили, — затараторила соседка, понизив голос до шёпота, словно делилась государственной тайной. — Такие вежливые мальчики! Спросили, не беспокоит ли кто, не шумно ли во дворе. Я им говорю: «Да что вы, у нас тишь да гладь!» Они мне даже сумки помогли до квартиры донести. Ты уж им скажи, Машенька, что я всегда... что мы с соседями только за! В глазах тёти Вали плескался липкий страх, прикрытый восторгом. Как у собаки, которую только что избили, но она всё равно виляет хвостом, боясь повторения. Маша поняла: «мальчики» объяснили ей политинформацию. Весь подъезд теперь знал: квартиру Суховых трогать нельзя. Даже косо смотреть нельзя. — Я передам, — глухо сказала Маша и нырнула в темноту подъезда. Её мутило. Родной двор перестал быть домом. Он стал территорией, помеченной зверем. Витиной территорией. И она — часть этой территории. Поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры, пытаясь дышать ровно. — Мам, я дома! Дома было тихо и пахло выпечкой. Как всегда. Словно за стенами этой квартиры не происходило ничего странного. Мама вышла в коридор, сияя. — Ой, Маш, хорошо, что пришла. Тут такое дело... Представляешь, мастер приходил, телефонист. Маша замерла, не сняв второй туфли. Что-то внутри сжалось в комок. — Какой мастер? Мы не вызывали. — От работы твоей, наверное, или с узла связи... Сказал, плановая замена линии. Поставил нам коробочку, сказал — определитель номера. И, представляешь, номер нам сменили! Сказал, теперь линия закрытая, помех не будет, и в справочнике нас печатать не будут. Чтобы хулиганы не баловались. Мама кивнула на телефонный столик. Вместо привычного дискового аппарата там стоял новый, кнопочный, чёрного цвета. С маленьким красным экраном. Рядом лежала бумажка с новым номером. Всё выглядело дорого и неправильно. Маша подошла к аппарату. Чёрный пластик блестел, как у импортной техники. Дорогая вещь. Не советская. «Закрытая линия». «Нет в справочнике». Витя отрезал её семью от внешнего мира. Теперь никто — ни старые знакомые, ни случайные люди — не смогут им позвонить, не зная нового номера. А новый номер, скорее всего, знали только они. Витины люди. — Удобно как, да? — радовалась мама, ничего не понимая. — И бесплатно! Сказал — подарок от АТС ветеранам труда. Маша провела пальцем по кнопкам. Холодный пластик. Это был не подарок от АТС. Это был электронный ошейник. Красивый, современный, с определителем номера. Но всё равно ошейник. — Да, мам, — сказала она мёртвым голосом. — Очень удобно. Прошла в свою комнату и закрыла дверь. Села на кровать. Посмотрела в окно. Она была в безопасности. Её охраняли на улице. Её уважали соседи. Её телефон защитили. Её жизнь стала идеальной. И абсолютно ей не принадлежала. Совершенно не принадлежала. В комнате скапливались сумерки — густые, вязкие, словно кто-то забыл открыть форточку и впустить остатки дня. Маша не зажигала лампу. Сидела за письменным столом, отодвинув в сторону учебники, которые больше не имели никакого смысла. Перед ней белел чистый лист бумаги. Ей требовалось это визуализировать. Превратить хаос в схему. Взяла ручку — обычную синюю, школьную — и вывела в центре листа маленький кружок. Подписала: «Я». Чуть поодаль нарисовала круг покрупнее: «Семья / Институт». И третий, огромный, который логично должен был располагаться где-то сбоку, отдельно: «Бригада». Раньше — ещё зимой, когда снег лежал по пояс и жизнь казалась управляемой — эти круги просто соприкасались. Пересекались в одной-единственной точке с лаконичной подписью «переводы». Маша уставилась на лист. Затем перечеркнула всю эту идиллию жирным крестом. Начала заново. Огромный круг — на весь лист, от края до края. Подписала размашисто: «Зона Вити». А внутри него, крохотной, почти невидимой точкой — «Я». И ещё одна точка — «Семья». И «Институт». Всё оказалось внутри. Новенький чёрный телефон с определителем номера. Оценки Журавлёва, выставленные словно по заказу. Разбитое в кровь лицо Игоря. Улыбка соседки, пропитанная уважением и страхом. Это не было партнёрством. Это была аннексия в чистом виде — полное поглощение территории с последующим установлением своих правил игры. Она больше не суверенное государство. Она — протекторат. Причём даже без права голоса. Маша с нескрываемым отвращением отшвырнула ручку. Лист бумаги белел в сумерках, как приговор, зачитанный вслух. Внутри поднялась волна холодного, злого протеста — такого, что даже дышать стало трудно. «Нет. Так не пойдёт. Я ещё могу выйти. Я могу просто пойти гулять — с кем захочу и когда захочу. Без его разрешения». Она резко поднялась со стула. Подошла к новому чёрному телефону — импортному, дорогому, чужому. Сняла трубку. Гудок был чистым, идеальным, словно его специально отполировали перед установкой. Набрала номер Ленки — школьной подруги, с которой не виделась добрых полгода. Ленка была из «прошлого». Она училась в педе, вязала шарфы по вечерам и понятия не имела про рэкет, бандитов и всё это дерьмо. — Алло? — сонный, помятый голос подруги. — Лен, привет. Это Маша. Сухова. — Машка? Офигеть! Ты куда пропала? Сто лет не слышно... — Лен, ты сейчас свободна? Пойдём погуляем? В парк, к прудам. Погода вроде хорошая. — Прямо щас? — удивилась Ленка, явно не ожидавшая такого поворота. — Ну... можно, в принципе. Я только голову помою быстренько. Через полчаса успею? — Через полчаса у главного входа, — отрезала Маша, словно отдавая приказ. — Жду. Бросила трубку. Схватила первую попавшуюся кофту с вешалки. Ей необходимо было увидеть Ленку. Увидеть нормального, обычного человека. Убедиться, что она ещё способна просто сидеть на лавочке и болтать о всякой ерунде — о парнях, о музыке, о чём угодно, только не о зонах влияния и бандитских разборках. Маша вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что мать наверняка вздрогнула на кухне. Пробежала по лестнице — лифт ждать не было ни времени, ни желания. Вылетела из подъезда. Двор встретил её темнотой. Фонари горели через один — половина перегорела ещё осенью, и никто не спешил их менять. Маша быстрым, почти бегущим шагом направилась к арке, ведущей в сторону парка. Сердце колотилось где-то в горле. Она ощущала себя беглянкой, совершающей побег из тюрьмы строгого режима — тихо, на цыпочках, пока охрана дремлет. Прошла метров десять. Тихий, почти неслышный шелест шин за спиной. Маша не обернулась — не дала себе этой слабости. Она ускорила шаг. Шелест ускорился вслед за ней. Свернула за угол дома. Луч фар метнулся по кирпичной стене и выхватил её фигуру из темноты, словно прожектор на зоне. Бежевая «девятка» выплыла из-за поворота. Ползла следом — методично, неторопливо. На расстоянии пяти метров. Неотвратимо, как смерть. Маша остановилась. Машина остановилась. Маша сделала шаг в сторону парка. Машина дёрнулась вперёд — словно на невидимой верёвке. Внутри автомобиля царила темнота. Она не видела водителя — тонировка скрывала всё. Может, это был Макс. Может, кто-то другой из бригады. Это не имело значения. Важно было только одно: он не отстанет. Никогда. Маша мысленно представила картину: она подходит к парку. Там стоит Ленка в своей вязаной кофте — милая, наивная, чистая. Они садятся на скамейку возле пруда. А в трёх метрах от них встаёт эта тонированная бандитская тачка. И из неё, вполне возможно, выходит амбал с сигаретой — покурить, размять ноги, не сводя с них глаз. Ленка обязательно спросит: «Маш, это кто?». Ленка испугается — обязательно испугается. Ленка увидит этот мрак, который Маша тащит за собой повсюду, словно грязь на подошвах. Она не имеет права втягивать Ленку в это болото. Это заразно. Это распространяется, как чума. Маша застыла посреди тротуара. До парка оставалось каких-то пятьсот метров — рукой подать. Свобода была до смешного близко. Но цена этой свободы — заражение других. Цена — Ленкин испуг и последующее молчание в трубке. Она медленно развернулась — словно на замедленной съёмке. Посмотрела прямо в лобовое стекло «девятки» — туда, где за тонировкой скрывался человек с рацией. Фары слепили её, но она не жмурилась, не отводила взгляд. Она знала: человек за рулём сейчас берёт рацию и передаёт коротко: «Объект развернулся. Идёт на базу». Маша опустила плечи — разом, словно кто-то обрезал невидимые нити, державшие их. Повернулась и побрела обратно к подъезду — медленно, устало, побеждённо. Машина бесшумно сдала назад, развернулась в три приёма и встала на своё привычное место у бордюра. Пост принял дежурство. Маша переступила порог подъезда, не оборачиваясь. Поражение. Полное, абсолютное, без права на пересдачу. Вся эта система, выстроенная вокруг неё — с охраной, с машинами, с телефонными звонками — работала безукоризненно, как швейцарские часы. Вырваться из неё было невозможно. Просто физически невозможно, как бы она ни старалась. Толкнув дверь квартиры, она прислонилась к ней всем телом. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Она не совершила побег. Она капитулировала. Сама, без всякого принуждения. Как примерная заключённая, вернувшаяся в камеру до отбоя. Телефонный звонок ударил по тишине — резкий, электронный, безжалостный. Этот чёрный аппарат на тумбочке звучал как смертный приговор, зачитываемый вслух. Маша дёрнулась. Она точно знала, кто на том конце провода. Прошла в комнату — шаги оставляли грязные следы на паркете, но какая, в сущности, разница? Сняла трубку. — Маш, ну ты где? — голос Ленки звучал жизнерадостно, с лёгкой укоризной. — Я тут у входа торчу, комары заедают! Долго ещё? Маша зажмурилась. Перед глазами возникла Ленка — в той самой вязаной кофте, с книжкой стихов в потёртой сумке. Ленка, ожидающая подругу, чтобы купить мороженое и поболтать о мальчишках. Если Маша сейчас скажет «выхожу» — Ленка обрадуется. А минут через десять увидит эту проклятую машину, неотступно следующую за ними. Разглядит ужас в Машиных глазах. И этот ужас въестся в неё, как въедается сырость в стены старого подвала. Маша не могла позволить подруге войти в эту клетку. — Не выйду, Лен, — произнесла она с трудом. — Как это? — Ленка растерялась. — Ты же сама полчаса назад… Что стряслось? — Ничего не стряслось. — Ну давай я к тебе поднимусь? Возьмём тортик… — Нет! — выкрикнула Маша, и сама содрогнулась от собственного тона. — Не нужно. Я заболела. Жар. Может, что-то заразное. — А-а… — голос подруги потускнел. — Ну поправляйся тогда. Обидно. Хотела поговорить… — В следующий раз, — солгала Маша. Следующего раза не предвиделось. Она это понимала с абсолютной ясностью. — Ладно. Выздоравливай скорее. Маша нажала на рычаг. Гудок умер. Она застыла посреди комнаты со трубкой в руках — трубкой, которая связывала её исключительно с ними. С теми, кто располагал новым номером. Взгляд упал на тумбочку. Там покоились ключи от квартиры. Маша уставилась на этот крошечный металлический предмет и осознала: он больше ничего не запирает. И ничего не отпирает. Замок на двери — иллюзия. Подлинный замок — тонированная машина под окнами. Подлинный замок — фамилия Пчёлкин, которой запугивают преподавателей. Подлинный замок — этот телефон, врученный ей «по работе». Она вдруг постигла нечто ужасающее. Витя не просто «добивался её расположения». Не просто «оберегал». Он поставил её на учёт. Как имущество. Как единицу основных средств, чёрт возьми. Инвестировал в её охрану ресурсы Бригады — своё реноме, своих людей, деньги. Если она решится сейчас сбежать — раствориться, игнорировать звонки, укрыться у тётки в Саратове — это станет не расставанием. Это станет хищением. Изменой. А изменников в их вселенной не прощают. Их карают. Маша опустилась на пуфик, по-прежнему сжимая никчёмные ключи. Она находилась в безопасности. Тотальной, стерильной, бронированной. И ей хотелось биться головой о стену от этой безопасности. «Я пока не принадлежу ему, — подумала она, вглядываясь в темноту коридора. — Но окружающий мир уже решил обратное. А следовательно, моё мнение больше никого не интересует». Она вернула ключи на тумбочку. Звук металла о дерево прогремел, словно лязг засова. Западня сомкнулась. Финал.