Тренер

Ад начался на следующий день. Слова Чехова были интересными, но быстро выскальзывали из памяти. Я ходила по квартире, перечитывая весь текст вслух: «…а пока надо жить… надо работать, только работать…». Джонни молча наблюдал первые три дня. Просто смотрел, как я бьюсь головой об стену. Иногда, правда, не выдерживал: — Ну не надо так, детка. Голова же болеть будет… Я бесилась и говорила что-то вроде «отстань, мне так лучше думается». На третий вечер он наконец подошел и взял у меня из рук распечатку. — Хватит это жевать. Давай играть. — Я ничего не помню. — Вспомнишь. Я Вершинин, ты — Маша. Начинаем с вот этого диалога, — он ткнул пальцем в распечатанный текст. Мы стояли посреди гостиной, я чувствовала себя идиоткой. Он начал читать. Его голос изменился, теперь он был не Джонни. Он был несчастным подполковником, который тонет в том же болоте, что и я. По сравнению с ним я звучала картонно. — Не могу я так, — прошипела я раздражённо. — Почему? — Потому что я не чувствую! Я не верю, что эта умная женщина будет так тосковать по какому-то военному! — А ты не тоскуй, — отрезал он. — Злись. Он шагнул ближе и снова вошёл в роль. — «Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной, — он поцеловал мою руку, как и нужно было по сценарию. — Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого…». Давай, Марго, твоя очередь. Я сделала вдох. — «Какой шум в печке. У нас незадолго перед смертью отца гудело в трубе. Вот точно так». — «Вы с предрассудками?» — «Да…». И тут дело пошло: слова неслись сами с отчаянной энергией. Мы дошли до сцены последней встречи — того момента, где всё накипевшее должно вырваться. — «Я пришел проститься…» — его Вершинин говорил шёпотом, полным безнадёжности и желания. Я невольно вспомнила наше расставание той осенью. — «Прощай…» — я смотрела в его глаза, вместо отказа получился получился шёпот, полный притяжения. Далее по сценарию был поцелуй героев. Отчаянный, жгучий, как последний глоток воздуха перед утоплением. Он поцеловал меня, его руки впились мне в бока, мои пальцы — в его волосы. Я забыла, где я. Забыла про текст, про спектакль. Это был не Вершинин, это был мой Джонни. Тело вспыхнуло только одним желанием, внизу живота появлялось настойчивое напряжение. Моя рука сама потянулась вниз, скользнула по его животу, к ширинке брюк, я уже начала расстегивать молнию. И тут он резко отстранился, держа меня за плечи и дыша тяжело, как после пробежки. — Стой. Стой, солнышко. В голове был туман. Я попыталась снова притянуть его к себе. — Что? Всё в порядке… — Всё более, чем в порядке, — он бережно перехватил мои руки, потом поцеловал в лоб. — Но до твоего экзамена меньше недели. И твоя героиня не про это, она совсем про другое. Я пыталась протестовать, но он не отступал. — Не хочу быть тем, кто тебя отвлекает. Я хочу быть тем, кто помогает тебе взлететь. Поняла? Туман медленно рассеивался. Пульс все еще зашкаливал, но в голову пробилась мысль: сегодня он видит во мне актрису. Не свою девушку, с которой можно прямо сейчас свалиться на диван в гостиной, а актрису, для которой работа в данный момент важнее. Это отрезвляло. Одновременно унизительно и очень почетно. — Поняла, — выдохнула я. Он отпустил мои плечи, провёл рукой по своему лицу. — Ладно. Думаю, репетиций со мной на сегодня хватит. И… эм. — Что? — Ты же не будешь так страстно целовать на сцене Честера-Вершинина? Я рассмеялась. — Боже, нет. Он вряд ли оценит. — Я бы на его месте оценил, — он ухмыльнулся, и в его глазах снова мелькнул хулиганский огонёк. — Но это уже совсем другая история. Давай, доучивай реплики, у тебя там еще диалог с Ольгой. А я пойду… остыну. Дверь ванной захлопнулась за ним, а я осталась стоять посреди гостиной, с бешено стучащим сердцем. Тело ещё протестовало, требуя завершения, но в голове уже выстраивался завтрашний день: репетиция в школе, работа над интонациями, замечания от Волкова. Я подошла к распечатке, валявшейся на полу и подняла её. Текст больше не казался чужим: он был про меня, про нас. Про эту странную дисциплину, которую устроил мне человек, который любил меня больше всех на свете. «…Надо жить… надо работать, только работать…», — прошептала я фразу Ирины и впервые поняла её.