Глава 2: Шепот в белом шуме

(7 лет спустя) Настоящее Семь лет — это срок, достаточный, чтобы шрамы затянулись, а острая боль уступила место глухой, привычной ноющей тяжести. Семь лет — это 2555 дней, каждый из которых Питер Паркер просыпался в одной и той же реальности: в маленькой, уютной, но вечно пахнущей старой древесиной и тётиным яблочным пирогом квартире на окраине Квинса. И каждый из этих дней он вставал на передовую линию своей личной, невидимой для всех войны. Ему было семнадцать. Внешне — высокий, худощавый парень с вечно растрёпанными каштановыми волосами и большими, умными карими глазами, в которых застыла тень, не соответствующая его возрасту. Он носился по школьным коридорам с ноутбуком под подмышкой, вечно куда-то опаздывая, вечно что-то бормоча про квантовые вариабельные алгоритмы. Учителя видели в нём подающего надежды, но странного и замкнутого ученика. Одноклассники — тихого «ботаника», который вздрагивает от резких звуков и иногда замирает посреди разговора, уставившись в пустоту с таким выражением лица, будто слушает что-то за гранью слышимого. Они были правы. Именно это он и делал. Город для Питера не был просто скоплением зданий, машин и людей. Это был многослойный, постоянно звучащий архив. Архив чужой смерти, боли и незавершенных дел. Призраки — он не называл их иначе, хоть и ненавидел этот пафосный термин — были везде. Не бестелесные фигуры в простынях, а болезненные эхо, сгустки невысказанных эмоций, застрявшие в пространстве в момент своей наивысшей агонии. На автобусной остановке могла бесшумно рыдать прозрачная фигура женщины, повторяя движение, будто держа на руках невидимого ребёнка. В школьной библиотеке, в углу между стеллажами, иногда маячил силуэт подростка с петлёй на шее, бесконечно шепчущий одно и то же обидное прозвище. На оживлённом перекрёстке всегда дежурили несколько размытых теней, в такт сигналам светофора воспроизводящие последние мгновения перед ударом. Это был непрекращающийся шум. Не громкий, но навязчивый, как тиннитус. Шёпот, стон, обрывки фраз, крик, замерший в горле. Фон, из которого невозможно вырваться. Единственное спасение Питер находил в двух вещах: в науке и в громком, технологическом гуле. Наука была попыткой навести порядок в хаосе. Если всё в мире, даже смерть, можно описать законами физики, математики, нейробиологии, значит, и его «дар» — не безумие, а просто нераспознанная аномалия, которую можно изучить, измерить, а в идеале — взять под контроль. Его спальня, вернее, её половина, отгороженная от жилого пространства книжными стеллажами, напоминала лабораторию сумасшедшего учёного. На столе, заваленном микросхемами, паяльником и проводами, стоял самодельный электроэнцефалограф, собранный из списанного школьного оборудования и деталей, купленных на сэкономленные от завтраков деньги. На мониторе постоянно были запущены симуляции нейронных сетей и графики мозговых волн — его собственных, снятых во время «приступов». Проект, над которым он бился уже два года, назывался «Мост». Заявленная цель — нейро-интерфейс для коммуникации с пациентами в вегетативном состоянии. Истинная цель — найти способ либо заглушить шепот, либо наконец-то понять его язык и… помочь. Помочь этим застрявшим эхо обрести покой. Как когда-то помогла его мать, своим последним беззвучным «Живи». Это был его ковчег в ледяном потопе безумия. Вторым спасением был шум. Физический, громкий, всепоглощающий. Грохот поезда метро, рёв мотоциклов на улице, гул голосов в торговом центре, оглушительная музыка в наушниках, выкрученная на максимум. Особенно эффективными были сложные технические фоны: серверные, трансформаторные будки, заводские цеха. Там, где вибрировали машины и искрило электричество, призрачные голоса тонули, подавленные мощной энергией живого мира. Именно поэтому анонс школьного научного конкурса с главным призом — путёвкой на закрытую выставку новейших технологий Stark Industries — стал для Питера не просто шансом. Это было спасение. Несколько часов в эпицентре самого мощного «белого шума», который только можно представить. Несколько часов почти тишины. *** — Питер! Ужин остывает! Голос тёти Мэй, тёплый и настойчивый, пробился сквозь плотный слой наушников, в которых гремел индастриал-метал. Питер вздрогнул, оторвав взгляд от экрана, где вибрировала схема усилителя нейросигнала. Он снял наушники, и сразу, как холодный ветер в распахнутое окно, в сознание ворвался шепот. На этот раз — доносящийся из-за стены, от соседней квартиры: стариковское, хриплое бормотание о невыключенном газе и одиноком сыне, который «никогда не пишет…». Питер зажмурился, потер виски пальцами. — Сейчас, тётя Мэй! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он вышел из своей «берлоги» в гостиную. Комната была маленькой, но безупречно чистой, уютной до слёз. Вязаные салфетки на спинках кресел, фотографии на камине (он и мама в парке, он и тётя Мэй у Эмпайр-Стейт-Билдинг), запах запечённой курицы с розмарином. Мэй Паркер, женщина с мягкими чертами лица, веснушками и мудрыми, немного уставшими глазами, ставила на стол тарелку с пюре. — Опять в своих схемах утонул, — сказала она не с упрёком, а с лёгкой, привычной тревогой. — Весь день не выходил. Даже небось не поел нормально. — Я перекусил, — буркнул Питер, опускаясь на стул. Его тело ощущалось тяжёлым, как после марафона. Хроническая усталость была его постоянной спутницей. Как можно выспаться, если за закрытыми веками сразу начинается кинотеатр чужих смертельных мгновений? Мэй села напротив, внимательно разглядывая его. — У тебя опять синяки под глазами, как у панды. И руки дрожат. Опять не спал? — Спал, — соврал Питер, намазывая масло на хлеб. — Просто проект… финальная стадия. Для конкурса. — Ах, да, этот твой конкурс, — Мэй вздохнула, откладывая вилку. — Питер, милый, я очень тобой горжусь, ты у меня гений, но… Ты себя просто в гроб загонишь. Тебе нужен отдых. Свежий воздух. Может, с ребятами куда-нибудь сходишь? С этим… Гарри Озборном? Он вроде неплохой парень. Питер чуть не поперхнулся. Выйти «с ребятами»? Когда за спиной Гарри, сам того не ведая, иногда таскается бледный призрак его собственной матери, умершей от болезни, которая беззвучно плачет, глядя на сына? Нет уж. — Он занят. Его отец… ну, ты знаешь, — уклончиво ответил Питер. — А у меня дедлайн. Выставка Stark Industries, тётя Мэй! Это же… это шанс из миллиона. Мэй смотрела на него с той самой смесью безграничной любви и бессильной тревоги, которая разрывала её уже семь лет. Она видела, как её жизнерадостный, болтливый племянник после смерти сестры превратился в замкнутого, нервного, вечно измотанного юношу. Она списывала это на травму, на горе, на сложный возраст. Делала всё, что могла: водила к терапевтам (Питер молчал на сеансах, как рыба), готовила его любимые блюда, старалась создать дома атмосферу безусловного тепла и принятия. Но между ними росла невидимая стена. Стена из невысказанной правды. — Я знаю, дорогой, — мягко сказала она. — И я очень рада за твой шанс. Просто… обещай мне быть осторожным. На этой выставке. Stark Industries… это большая корпорация. Тони Старк… — она поморщилась, — гениальный, конечно, но персонаж, по слухам, непростой. Не попади в какую-нибудь историю. Мысль о том, что самая большая «история» уже давно происходит внутри его собственного черепа, горькой иронией отозвалась в Питере. — Обещаю, тётя Мэй. Буду тише воды, ниже травы. Просто постою у своего стенда, посмотрю на технологии и уеду. — Ладно, — Мэй улыбнулась, но глаза её оставались серьёзными. — А проект… «Мост», да? Он ведь действительно может помочь людям? Питер встретился с ней взглядом. В её глазах он видел не просто интерес, а настоящую, жгучую надежду. Надежду на то, что его одержимость, его замкнутость, его боль — не просто симптомы, а часть чего-то важного. Чего-то, что может принести добро. — Я надеюсь, — тихо, но искренне сказал он. — Я очень на это надеюсь. *** День выставки настал. Питер, в своём единственном приличном костюме (немного коротковатом в рукавах), со своим ноутбуком и скромной голографической моделью «Моста», стоял в огромном, сверкающем хай-тековском зале выставочного центра Stark Industries. Вокруг царил тот самый, желанный, божественный гам. Гул сотен голосов, рёв презентационных роликов, мелодичные сирены интерактивных экспонатов, мерный гул гигантских серверов, питающих всё это великолепие. Это был плотный, почти осязаемый белый шум. И он работал. Шёпот в голове Питера не исчез полностью — несколько особенно сильных, близких эхо всё же пробивались сквозь завесу, как крики сквозь толстую стену, — но он отодвинулся, стал фоновым, терпимым. Питер мог дышать почти полной грудью. Он почти чувствовал себя… нормальным. Он расставил материалы на своём скромном стенде, расположенном где-то на задворках, рядом со стендом по утилизации пластика с помощью личинок. И пытался не смотреть в одну точку над плечом пожилой пары, рассматривавшей соседний экспонат, где медленно вращалась, повторяя одно и то же движение, серая тень рабочего, когда-то раздавленного здесь падающей фермой во время стройки. «…не держит… сорвалось… а-а-а…» Внезапно, сквозь общий гул, его пронзило новое ощущение. Оно пришло не как звук, а как изменение давления, как резкий перепад температуры. Ледяная мурашка пробежала по спине. Это было не просто эхо. Это было что-то мощное, сфокусированное, заряженное не слепой болью, а осознанной, выдержанной в горьком уксусе лет яростью. Питер медленно обернулся. Через зал, сквозь толпу, словно тёмная, маслянистая река, текло пятно холода. А в его центре стоял Он. Призрак мужчины в дорогом, но старомодном костюме, с интеллигентным, аскетичным лицом, искажённым теперь вечной гримасой презрения и гнева. Его фигура была чётче, плотнее других. Он не был привязан к месту своей смерти. Он был привязан к этому зданию. И он не просто существовал. Он наблюдал. Его взгляд, пустотный и горящий одновременно, скользил по экспонатам, по логотипам Stark, и в нём читалась одна мысль: «Моё. Это всё было моё». Призрак прошёл сквозь группу японских инвесторов, и те неосознанно поёжились, поправив пиджаки. Он остановился у центрального экспоната — огромного, сложного устройства с голубым сердечником, которое тихо пело энергией. Квантовый стабилизатор нового поколения. Сердце будущего. И тогда взгляд призрака, блуждавший по залу, упал на Питера. Они смотрели друг на друга через толпу. Призрак не видел живых. Он видел лишь свои проекции, свою боль. Но в этот раз… что-то изменилось. Взгляд Питера, непроизвольно зафиксировавшийся на нём, был не рассеянным взглядом сквозь него, а фокусом. Вниманием. Осознанием. На лице призрака промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удивление. Он оторвался от стабилизатора и медленно, целенаправленно поплыл прямо к стенду Питера. Холод нарастал, пробивая даже технологический гул. Шёпоты других призраков вокруг поникли, отступая перед этой концентрированной волной ненависти. Питер хотел отвести взгляд, притвориться, что не замечает, но было поздно. Призрак остановился в метре от него, по другую сторону стола. Вблизи он был ещё ужаснее. В его прозрачной груди пульсировало тёмное, как запёкшаяся кровь, пятно — энергетический шрам. Его губы, тонкие и бледные, шевелились, и прямо в сознание Питера, минуя уши, влился тихий, шипящий, как раскалённый металл в воде, голос: «…видишь… ты видишь… наконец-то… кто-то видит…» Питер стоял, парализованный, стиснув челюсти, чтобы они не стучали. Он не мог пошевелиться, не мог сбежать. Он только смотрел в эти пустые глазницы, в которых горели зелёные огоньки давней обиды. «Меня зовут… Ричард Латимер… — голос звучал то ближе, то дальше, как плохая радиосвязь. — Они украли… Старки… Говард… и его щенок Тони… украли „Прометей“… убили… подменили лекарство… а теперь празднуют на моих костях…» Из потока безумных, отрывочных мыслей Питер уловил главное: ярость, предательство, жажду мести. И имя — «Прометей». Что-то очень важное. «Ты видишь… ты можешь… помочь… или они тебя сожрут, как сожрали меня…» И вдруг Латимер резко обернулся, его внимание привлекло что-то в другом конце зала. Его форма сжалась, стала подобно пружине. Ярость в нём закипела с новой силой. «Он… здесь… щенок… сейчас… СЕЙЧАС!» И призрак, оставив Питера в ледяном оцепенении, рванул прочь, смешавшись с толпой, устремившись к тому месту, где только что началось небольшое оживление. Питер, дрожа всем телом, облокотился о стол, делая вид, что поправляет ноутбук. В груди колотилось сердце. Холод от встречи пронизывал до костей. Но хуже всего было другое. Внезапное, острое понимание. Он не просто пассивный наблюдатель. Он — мишень. И для таких, как Латимер, он — инструмент. Оружие. Дверь в мир живых. Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие контроля. Он должен сосредоточиться. На проекте. На «Мосте». На нескольких часах драгоценной, купленной ценой ледяного ужаса, тишины. Но предчувствие, тяжёлое и липкое, как смог, уже осело где-то в глубине души. Сегодняшний день не закончится тихо. Ричард Латимер что-то задумал. И Питер, сам того не желая, уже оказался в самом центре этой бури.