ГЛАВА 28. Твоё. Моё. Наше

Тридцать третий поцелуй растворился во времени, как сахар в горячем чае. Не стало тридцать третьего, тридцать второго, первого. Не стало долга. Исчезло напряжение невысказанного и непозволенного, которое висело между ними тяжелым свинцом. Осталось только настоящее. Густое, жаркое, пахнущее воском, ладаном и ними. Они лежали на диване, и Рон всё ещё нависал над ней, опершись на локти, его тело было тяжелым и желанным грузом. Он оторвался от её губ, но лишь на дюйм. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её кожу. В его глазах, таких синих в мягком свете свечей, не было больше ни усталости, ни решимости, с которыми он начинал. Теперь в них горел чистый, неразбавленный огонь. Не ярости, не торжества. Голода. Долгого, мучительного, и наконец-то признанного голода, который был направлен только на неё. — Больше нет счёта, — прошептал он, и его голос был хриплым от страсти. Он не спрашивал. Констатировал. Гермиона смотрела на него, её карие глаза были огромными, тёмными, но в них не было и тени прежней паники. Было осознание. Ясное, ошеломляющее, освобождающее. Она видела его — всего. Не напарника по играм, не мальчика из детства, не собирателя долга по поцелуям. Мужчину. Сильного, терпеливого, прошедшего через ад и вышедшего оттуда с любовью к ней, закалённой в огне. И её ответ был не словом, а действием. Её руки, лежавшие на его шее, скользнули вниз. Пальцы нашли подол его простой серой рубашки и вцепились в ткань. Она не рвала, не торопилась. Она смотрела ему в глаза и медленно, очень медленно, стала тянуть ткань вверх, обнажая полоску загорелой, упругой кожи живота, затем боков, покрытых лёгкими, золотистыми волосками. Рон замер, наблюдая за ней. Его мышцы напряглись под её прикосновением, но он не двигался, позволяя ей. Доверяя. Его взгляд не отрывался от её лица, ловя каждую эмоцию. Когда рубашка поднялась достаточно высоко, она отпустила ткань одной рукой и положила ладонь прямо на его обнажённый живот. Кожа под её пальцами была горячей, живой, она чувствовала под ней твёрдые мышцы и учащённый, глубокий пульс. Она провела рукой вверх, ощущая каждую выпуклость пресса, каждое ребро, пока не уперлась ладонью в центр его мощной груди. Его сердце билось под её рукой — бешено, гулко, как барабанная дробь перед битвой. Рон сжал челюсти, и в его глазах промелькнула тень той самой, стальной выдержки, что он приобрёл в Дурмстранге. Но сейчас это была не защита. Это была попытка удержать контроль, который таял с каждой секундой под её прикосновением. Он наклонился и снова поцеловал её — уже не исследуя, а жадно, глубоко, с той самой страстью, что больше не было смысла сдерживать. В этом поцелуе была вся его тоска, все невысказанные за год слова, вся ярость и нежность, смешанные в один коктейль, от которого кружилась голова. Одной рукой он поддерживал себя, а другой начал свой путь. Его пальцы нашли пуговицы на её школьной блузке. Не те пуговицы, что он расстёгивал в библиотеке с дрожащими руками. Теперь его движения были уверенными, точными, но не менее нежными. Одна пуговица расстегнулась с тихим щелчком. Вторая. Третья. С каждым щелчком обнажался новый сантиметр её кожи — бледной, с веснушками, трепещущей под его взглядом. Он оторвался от её губ и опустил голову, целуя каждое новооткрытое место. Его губы коснулись ключицы, и она ахнула, её спина выгнулась. Он провёл языком по яремной впадине, чувствуя, как бьётся её пульс, ещё быстрее, чем его собственный. Его рука, закончив с пуговицами, раздвинула полы блузки. Под ней оказалась простая хлопковая майка — практичная, несексуальная, чисто гермионская. И от этого она показалась ему самой эротичной вещью на свете. Он приподнялся, чтобы смотреть. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания. Он взял подол её майки и так же медленно, давая ей время остановить, начал задирать её вверх. Она не остановила. Она лишь приподнялась на локтях, помогая ему, и её взгляд был таким же прямым, таким же жаждущим, как и его. Ткань скользнула вверх, обнажив её живот — плоский, с едва заметным изгибом, — затем нижние рёбра, и наконец — простой белый хлопковый бюстгальтер. Он был без кружев, без украшений. Функциональный. И всё же вид её, полураздетой, с растрёпанными волосами и пылающим лицом, сбил с него дыхание. — Боже, Гермиона, — вырвалось у него хриплым шёпотом. Он не сводил с неё глаз, его рука замерла на её животе, большой палец водил по нежной коже чуть ниже пупка. Она видела его реакцию. Видела благоговение в его глазах, смешанное с диким желанием. И это давало ей силы. Давало уверенность. Она не была для него просто телом. Она была ею. И он хотел именно её — всю, без прикрас, без игр. Она села, заставив его отодвинуться. Они оказались лицом к лицу на диване, коленями касаясь друг друга. Не говоря ни слова, она потянулась к его рубашке, которая была задрана до груди. Взявшись за подол, она дернула вверх. Он поднял руки, и рубашка соскользнула с него, была отброшена в темноту за пределы круга света. Теперь он был перед ней полностью обнажённый по пояс. Она уже видела его силу, новую мускулатуру, но видеть — не то же самое, что чувствовать. Её взгляд скользнул по широким плечам, покрытым светлым загаром и рыжеватыми волосками, по мощной грудной клетке, по рельефу пресса, по тонкой белой линии шрама, пересекавшей его бок — немому свидетелю того года, о котором она так мало знала. Её пальцы потянулись к шраму сами собой, коснулись его. — Это… в Йотунхейме? — спросила она тихо. Он кивнул, не в силах говорить, когда её пальцы так мягко касались его старой боли. — Больно было? — Не так, как сейчас, — выдохнул он, и его рука накрыла её, прижимая её ладонь к шраму, к своей коже. — Сейчас… это другая боль. Та, без которой нельзя жить. Она поняла. Поняла всё. И наклонилась, прижавшись губами к шраму. Это был поцелуй не страсти, а признания. Принятия его прошлого, его боли, всего, что сделало его таким. Он вздрогнул, и его пальцы вцепились в её волосы. Потом она подняла голову, и её глаза снова нашли его. В них не было сомнений. Была решимость. Та самая, что вела её через экзамены, через опасности, через все трудности. Только теперь эта решимость была направлена на него. Она сняла с себя блузку, потом майку. Осталась в одном бюстгальтере и юбке. Он смотрел, заворожённый, как лунный свет и свечное пламя играют на её коже, подчеркивая хрупкость её ключиц, мягкий изгиб плеч. — Твоя очередь, — сказала она, и её голос звучал низко, с новой, хрипловатой ноткой, которую он никогда не слышал. Он не заставил себя ждать. Его руки нашли пряжку её юбки, расстегнули её. Молния зашипела расходясь. Он стянул юбку с её бёдер, и она помогла ему, приподняв таз. Ткань соскользнула на пол. Теперь на ней оставались только белые хлопковые трусики и тот самый бюстгальтер. Она казалась невероятно уязвимой и невероятно сильной одновременно. Рон откинулся, чтобы смотреть. Его взгляд был тяжёлым, горячим, пожирающим. Он пил её красоту, каждую деталь, каждую веснушку. Потом его глаза встретились с её. — Ты… ты уверена? — спросил он, и в его голосе, наконец, прозвучала тень той старой неуверенности, того страха спугнуть, сделать что-то не так. Гермиона улыбнулась. Не широко, а тем уголком губ, который всегда появлялся, когда она решала сложную задачу. — Я никогда не была так уверена ни в чём в жизни, — сказала она чётко. И, чтобы доказать это, она сама потянулась к застёжке бюстгальтера на спине. Щелчок. Бретели соскользнули с её плеч. Она не стала медлить, не стала кокетничать. Она сняла его и отбросила в сторону. Он замер. Воздух словно вырвался из его лёгких. Она была прекрасна. Совершенна. Её грудь была не большой, но упругой, с бледно-розовыми, уже твёрдыми от возбуждения сосками. Лунный свет серебрил её кожу, а тени от свечей лепили идеальные, нежные формы. — Боже, — прошептал он снова, и в этом слове была вся молитва, на которую он был способен. Он протянул руку, но остановился в сантиметре от её кожи, будто боясь, что образ рассыплется. — Можно? — его вопрос был почти детским в своей уязвимости. В ответ она взяла его руку и сама прижала к своей груди. Его ладонь была огромной, шершавой, и контраст с её нежной кожей заставил её глаза закатиться от наслаждения. Он застонал, и его пальцы осторожно, почти благоговейно, сомкнулись вокруг неё. Он ощупывал её, изучал вес, форму, текстуру, а его большой палец начал круговыми движениями тереть её сосок. Она вскрикнула, и её голова откинулась назад. Ощущения были такими острыми, такими новыми, что граничили с болью. Но это была сладкая, желанная боль. — Рон… — простонала она, и её руки вцепились в его плечи. Это было всё, что ему было нужно. Контроль, державшийся на волоске, порвался. Он наклонился и взял её другой сосок в рот. Горячий, влажный, невероятно нежный, его язык обвил твёрдый бугорок, а зубы слегка прикусили его. Волна огненного удовольствия прокатилась по всему её телу, заставив её выгнуться и впиться пальцами в его спину. Он перешёл ко второй груди, отдавая ей такое же пристальное, жадное внимание, а его рука скользила вниз, по её животу, к краю её трусиков. Его пальцы нашли влажную ткань, и он замер, глядя ей в глаза. — Ты вся мокрая, — прошептал он, и в его голосе звучало изумление, смешанное с дикой, мужской гордостью. — Это… это ты, — выдохнула она, не в силах сформулировать больше. Он наклонился и поцеловал её снова, глубоко, властно, пока его пальцы через ткань нашли ту самую, нежную, пульсирующую точку и начали тереть её. Она закричала в его рот, её бёдра сами по себе начали двигаться, подчиняясь ритму, который он задавал. Мир сузился до этого дивана, до его рук, его губ, этого невыносимого, нарастающего давления в самом низу живота. — Пожалуйста, — прошептала она, отрываясь от его поцелуя, её глаза были полны невидимых слез от переполнявших её чувств. — Рон, пожалуйста… Он понял. Его глаза стали совсем тёмными. Он отодвинулся, его руки дрожали, когда он снимал с себя оставшуюся одежду — штаны, нижнее бельё. И вот он предстал перед ней во всей своей мужской полноте. Он был большим, напряжённым, готовым. И прекрасным в своей силе и желании. Он опустился между её ног, раздвинув их своими коленями. Его руки скользнули под неё, под её ягодицы, приподнимая её к себе. Его глаза не отрывались от её лица. — Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти прозвучали не как признание, а как обет. Как самый важный факт во вселенной. — Всегда. Даже когда ненавидел. Всегда любил. Слёзы, наконец, покатились по её щекам. Не от страха. От облегчения. От счастья. От того, что наконец-то всё стало на свои места. — И я тебя, — выдохнула она. — О, Боже, как же я тебя люблю. Он наклонился и поцеловал её снова, нежно, бесконечно нежно, в тот самый миг, когда начал входить в неё. Боль была. Острая, разрывающая, непривычная. Она вскрикнула, её ногти впились в его спину. Он забыл как дышать, замер внутри нее, его лицо исказилось от муки — не физической, а от муки причинить ей боль. — Гермиона… — его голос был полон агонии. — Не останавливайся, — прошептала она сквозь стиснутые зубы. Её руки потянули его лицо к себе, и она поцеловала его, вкладывая в поцелуй всю свою волю, всю свою любовь. — Не останавливайся. Я хочу этого. Хочу тебя. Всего. Он застонал в её губы и начал двигаться. Медленно, осторожно, давая её телу привыкнуть к нему, к этому новому, невероятному чувству заполненности. Боль постепенно отступила, растворилась, уступая место чему-то другому. Чему-то глубокому, пульсирующему, невероятно плотному. Ощущению единства. Слияния. Того, что две половинки, так долго блуждавшие врозь, наконец-то нашли друг друга. Её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его глубже. Она встретила его следующий толчок уже не со страхом, а со стоном наслаждения. Он почувствовал это, и его движения стали увереннее, сильнее, но по-прежнему контролируемыми. Каждый толчок был не просто физическим действием. Это было слово. Признание. Обещание. Он нашёл её губы снова, и их поцелуй стал отражением того, что происходило ниже — глубоким, влажным, безудержным. Его руки скользили по её телу, лаская, сжимая, обладая. Одной рукой он снова нашёл тот чувствительный узелок между её ног и начал тереть его в такт своим движениям. Она закричала, её тело вздрогнуло, заломилось. Волна за волной, нарастая из самой глубины, поднимался клубком огня. Она цеплялась за него, как за единственную опору в бушующем море ощущений, её ногти оставляли на его спине красные полосы, её губы шептали его имя, перемешанное с бессвязными мольбами. — Рон… я… я не могу… — она задыхалась. — Можешь, — хрипел он в её ухо, его дыхание было обжигающим. — Со мной можешь всё. Дай волю. Просто… почувствуй. И она отпустила. Последний барьер, последний контроль рухнул. Оргазм накрыл её с такой силой, что мир на секунду побелел и взорвался миллиардами звёзд. Она кричала, её тело выгнулось в немой судороге, сжимая его внутри себя с такой силой, что он сам издал хриплый рык. Его собственный контроль, державшийся только на железной воле, рассыпался в прах под её спазмами. Он вскрикнул её имя, один последний, глубокий толчок — и погрузился в свою собственную пучину, изливаясь в неё жаром и дрожью, теряя границы, теряя себя, находя себя только в ней. Тишина, которая воцарилась потом, была иной. Не пустой. Насыщенной. Звенящей от эха их стонов, наполненной запахом их кожи, пота, секса и любви. Она была тяжёлой, сладкой, как самый густой мёд. Рон рухнул на неё, но сразу же перекатился на бок, не желая давить её своим весом. Он притянул её к себе, прижав спиной к своей груди, и они лежали, тяжело дыша, их сердца бились в унисон, медленно успокаиваясь. Он обвил её руками, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что она испарится. Его губы прижались к её влажному от пота затылку. — Гермиона, — прошептал он, и это было всем: извинением, благодарностью, вопросом, утверждением. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо. Её глаза были блестящими, уставшими, невероятно счастливыми. — Тридцать три, — сказала она тихо, и уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Он фыркнул, и его грудь вздрогнула за её спиной. — Ноль, — поправил он, целуя её плечо. — Счёт обнулился. — А что теперь? — спросила она, и в её голосе не было страха. Было любопытство. Доверие. Он притянул её ещё ближе, плотнее, его губы оказались у самого её уха. — Теперь начинается настоящий счёт, — прошептал он. — Первый раз, когда мы сделали это потому, что захотели. Первая ночь. Первое утро. Первый день из всей оставшейся жизни. И я намерен считать их все. До бесконечности. Она закрыла глаза, уткнувшись лицом в его руку, и улыбка, наконец, растянулась на её лице — широкая, беззаботная и счастливая. — Мне нравится этот новый счёт, — прошептала она. Он не ответил. Просто держал её, слушая, как их дыхание выравнивается, сливаясь в один ритм. Свечи вокруг догорали, отбрасывая последние, длинные тени. Выручай-комната, исполнив свою последнюю для них миссию, тихо хранила их секрет. Долг был выплачен. Контракт — завершён. Остались только они. Двое людей, прошедших через разлуку, боль, непонимание и нашедших друг друга не вопреки, а благодаря всему этому. Они были свободны. Они были вместе. И в этой тишине, в этом тепле, в этой новой, хрупкой и бесконечно прочной связи, начиналась их настоящая история. Без цифр. Без правил. Только любовь.