Глава 14: «Неон»

***

Принцесса, танцуй (в моем неоне) Блестит твоя корона; на моем троне тебя никто не тронет Нужен ей-ей-ей… только я-я-я И мы тле-е-ем… в ледяных огнях

***

Уже неделю я живу так, будто завтра не наступит. Или будто я хочу, чтобы оно не наступало. Днём я сплю. В парках, в подъездах, однажды — в заброшенной машине на свалке. А ночью — я иду в свет. Там, где громко, где темно, где никто не разглядит моё лицо. Где меня никто не знает. Первый клуб был случайностью. Компания, которую я встретила в переулке, привела меня туда, и я поняла — это то, что нужно. Там не слышно мыслей. Басы бьют по грудной клетке, вышибают из лёгких воздух, и в этом ритме можно забыть, как тебя зовут. Теперь я хожу одна. Я нашла три места. В одном дешёвое пойло и диджеи, которые ставят одно и то же. В другом — тесно, душно, и пол всегда липкий от пролитого алкоголя. Третье — подвал, как у Изаны, только вместо наркотиков — танцы до утра. Туда я хожу чаще всего. Вход стоит две тысячи йен. Я нашла способ — стою у выхода, жду, когда кто-то выходит, и проскальзываю внутрь, пока дверь не закрылась. Охранник уже заметил, но ему плевать. Или он делает вид, что не замечает. Внутри — темно. Света нет, только лазеры, которые режут темноту на куски. Пот, сигаретный дым, дешёвый парфюм. Музыка такая громкая, что я чувствую её зубами. Я пробираюсь в самый центр, где толпа гуще, и закрываю глаза. Я танцую. Нелепо, наверное. Я никогда не умела. В школе меня не звали на дискотеки. А теперь я просто двигаюсь под ритм — руками, бёдрами, головой. Всё равно. Меня толкают, я толкаю в ответ. Чьи-то руки касаются моей талии — я не отдёргиваю. Мне всё равно. Иногда кто-то заговаривает. Парни. Предлагают выпить, угощают сигаретой. Я беру. Потому что даром. Потому что внутри всё равно пусто, и дым заполняет эту пустоту хотя бы на минуту. Сегодня какой-то парень в кожаной куртке прижал меня к стене. Сказал что-то, я не расслышала. Только почувствовала его дыхание на шее — горячее, пьяное. Он целовал меня. Грубо, как Изана. Я не сопротивлялась. Закрыла глаза и представила фиолетовые глаза. Потом он ушёл. Даже имени не спросил. Я вышла из клуба под утро. Ноги гудели, в ушах всё ещё звенела музыка. Я села на бордюр, достала сигарету — теперь я всегда носила с собой пачку. Зажигалка щёлкнула, огонёк осветил мои пальцы — грязные, с ободранной кожей. Я затянулась. Горло обожгло, но я уже привыкла. — Ты чего здесь сидишь? — голос сзади. Я обернулась — парень, с которым я танцевала. Или не с ним. Я уже не помнила. — Отдыхаю, — ответила я. — Пойдём ещё. Там второй этаж открыли. Вип-комната. — У меня нет денег. Он усмехнулся, достал из кармана пачку купюр, помахал перед моим лицом. — Я плачу. Я посмотрела на его руки. Пальцы короткие, унизаны кольцами. Ничего общего с теми, длинными и сильными. В голове пронеслось: «А что бы сказал Изана?» И тут же я одёрнула себя. Изане плевать. Изана не придёт. Изана даже не написал. — Ладно, — сказала я. Мы поднялись на второй этаж. Здесь было тише, мягкий свет, кожаные диваны. Парень заказал бутылку. Дорогую. Я никогда таких не видела. Он налил мне, и я выпила залпом, не чувствуя вкуса. — Как тебя зовут? — спросил он. — Акари. — Красивое имя, — он подвинулся ближе, обнял за плечи. — А я Кенджи. Я кивнула, хотя имя тут же вылетело из головы. Мы пили. Он говорил что-то про свою работу, про машину, про то, как ему повезло в жизни. Я не слушала. Смотрела на огни города за окном и думала о том, что где-то там, на другом конце Йокогамы, Изана, наверное, сидит в подвале и считает деньги без меня. Что Эмма, наверное, плачет в подушку. Что родителям всё равно. — Ты какая-то грустная, — заметил Кенджи. — Я не грустная, — я выдавила улыбку. — Я уставшая. — Тогда давай расслабляться, — он наклонился и поцеловал меня. Мягче, чем тот парень внизу. Почти нежно. Я позволила. Потому что мне было всё равно. Потому что его губы пахли виски, а не табаком и чем-то терпким. Потому что он не смотрел на меня как на вещь. Мы целовались долго. Он гладил меня по спине, по волосам. Я закрыла глаза и снова представила Изану. Представила, что это он сидит рядом, он целует меня, он говорит: «Ворона, пойдём домой». Но когда я открыла глаза — передо мной был чужой человек. Я резко отстранилась. — Извини, — сказала я, вставая. — Мне пора. — Что случилось? — он удивился. — Ничего. Просто… не могу. Я выбежала из клуба, не оглядываясь. На улице меня вырвало. Я стояла на коленях, сжимая мокрый асфальт, и меня трясло. Не от холода. От омерзения. К себе. К тому, что я делаю. К тому, кем я становлюсь. Я поднялась, вытерла рот рукавом и побрела в ночь. Я хожу по клубам, потому что там темно. Потому что там не видно моего лица. Потому что там можно притвориться, что ты — кто-то другой. Счастливый. Свободный. Живой. Но когда я выхожу на улицу и смотрю на пустые, серые рассветные улицы, я снова становлюсь собой. Акари. Та, которую бросили. Та, которая никому не нужна. Та, которая танцует, чтобы не слышать, как внутри что-то разбивается. Я не знаю, сколько это будет продолжаться. Может, до тех пор, пока я не сломаюсь окончательно. Может, пока не встречу его снова. А может, пока не научусь танцевать одна — не для того, чтобы забыть, а чтобы почувствовать, что я ещё жива. Пока не умею. Сегодня я снова пойду в клуб. *** Я не знаю, который час. Я не знаю, где я. Я не знаю, как меня зовут. Вот уже третью неделю я живу в режиме «ночь — клуб, утро — забытье, день — бред по улицам». Я превратилась в то, от чего всегда бежала. В ту самую девчонку, которую осуждала мать. В пустое место, куда можно залить алкоголь, забить дымом и заполнить чужими руками. И знаете что? Мне почти нравится. Сегодня я в новом месте. Кажется, оно называется «Эдем». Красивое название для дыры, где потолки текут, а в углах кто-то нюхает что-то явно нелегальное. Мне плевать. Меня впустили бесплатно — какой-то парень на входе сказал, что у меня «интересные глаза». Интересные. Ха. Я взяла у него сигарету, потом выпивку, потом ещё. Теперь я сижу в тесной кабинке, прижавшись плечом к незнакомцу, и слушаю, как он рассказывает что-то про мотоциклы. У него татуировка на шее — дракон. Или змея. Я плохо вижу, всё плывёт. — Ты какая-то... потерянная, — говорит он, обнимая меня за талию. — Может быть, — я улыбаюсь. — А ты меня найдёшь? Он смеётся. Его рука скользит выше, по рёбрам. Я не отдёргиваю. Какая разница? Он не Изана. Он никто. И в этом его главное преимущество — от него не больно. — Хорошая девочка, — шепчет он мне на ухо. Я не хорошая. Я давно уже не хорошая. Я прижимаюсь к нему ближе, чувствуя запах дешёвого одеколона и пота. В голове шумит. Я слишком много выпила. Или не слишком. Я уже не помню, когда пила последний раз. Может, час назад. Может, пять минут. Парень целует меня в шею. Я запрокидываю голову и закрываю глаза. В темноте под веками — фиолетовые вспышки. Они всегда там. Я уже привыкла. — Пойдём отсюда, — шепчет он. — Здесь слишком шумно. Я киваю. Он тянет меня за руку, и мы идём к выходу. Я спотыкаюсь, он поддерживает меня за талию. Хороший парень. Заботливый. Прямо противоположность... Мы почти у двери, когда музыка резко обрывается в моей голове. Нет, музыка не обрывается. Это я замираю. Потому что вижу его. Изана стоит у входа. Чёрная футболка, расстёгнутая рубашка сверху, волосы растрёпаны. Он тяжело дышит, будто бежал. Его фиолетовые глаза горят — я никогда не видела их такими. Не холодными. Не пустыми. Бешеными. — Акари, — говорит он. Не «Ворона». Не «бухгалтерия». Моё имя. Срывающееся с губ, как проклятие. Парень, который держит меня за талию, не понимает, что происходит. Он смотрит на Изану, потом на меня: — Ты его знаешь? Я не успеваю ответить. Изана делает три шага — быстрых, как удар. Я даже не вижу, как он бьёт. Только слышу хруст — противный, мокрый. Парень с драконом на шее падает на пол, зажимая разбитый нос. Кровь течёт сквозь пальцы, капает на грязный пол клуба. — Ты охренел?! — кричит он, пытаясь встать. Изана бьёт снова. Ногой. В живот. Парень складывается пополам, хрипит. — Изана, хватит! — я пытаюсь его оттащить, но руки не слушаются. Я слишком пьяна. Слишком слаба. Он не слушает. Он бьёт снова. И снова. Каждый удар — как выстрел. В тишине, которая вдруг наступила вокруг, слышно только глухие удары и чужой скулёж. — Ты... — Изана наклоняется над парнем, хватает его за волосы, заставляет смотреть на себя. — Ты её хоть пальцем тронул? — Не... не тронул... — лепечет тот, сплёвывая кровь. — Если я ещё раз тебя увижу — убью, — Изана отпускает его голову, и она с глухим стуком падает на пол. — Уёбывай. Парень поднимается, шатаясь, и выбегает вон. Охранник у двери даже не шевелится. Либо знает Изану, либо ему плевать. Я стою, прислонившись к стене, и смотрю на него. На его руки в чужой крови. На его бешеные глаза, которые теперь смотрят на меня. — Ты... — он не договаривает. Хватает меня за запястье — больно, до хруста. — Ты что творишь, дура?! — Отпусти! — я пытаюсь вырваться, но он только сжимает сильнее. — Не трогай меня! Ты не имеешь права! Ты сам меня выгнал! Сам сказал идти! Сам не остановил! — Я не выгонял тебя! — его голос срывается на крик. — Ты сама ушла! — А ты не пошёл за мной! — кричу я в ответ, и слёзы, которые я сдерживала неделями, наконец прорываются наружу. — Ты не пришёл! Ты даже не написал! Думаешь, я не ждала? Думаешь, я не сидела и не смотрела в телефон, как дура? Ты бросил меня, Изана! Ты бросил меня, как все! Он замирает. Хватка ослабевает. — Акари... — Не надо, — я вытираю лицо рукавом, размазывая слёзы и остатки чьей-то помады. — Не надо меня жалеть. Ты хотел, чтобы я прыгнула? Я прыгаю. Каждый вечер. В этот дерьмовый клуб, в эту дерьмовую жизнь. Ты доволен? Он молчит. Смотрит на меня, и его лицо... я не понимаю его лица. Это не маска. Это что-то другое. Что-то, чего я никогда не видела. — Поехали домой, — говорит он тихо. — Нет. — Акари. — Я сказала — нет! — я отталкиваю его и иду к выходу, но ноги подкашиваются. Мир наклоняется, и я лечу вниз, но не падаю — он подхватывает меня за секунду до того, как я встречаюсь с полом. — Пьяная в стельку, — бормочет он, прижимая меня к себе. — И ещё под чем-то. Ты что приняла? — Ничего... — мычу я, утыкаясь носом в его плечо. Пахнет так же. Табак, кожа, что-то терпкое. Домашний запах. Чужой дом. Не мой. — Врёшь. — Отстань... Он не отстаёт. Вытаскивает меня на улицу, сажает на байк. Я пытаюсь слезть, но он пристёгивает меня ремнём — как ребёнка. — Изана, отпусти! Я не хочу к тебе! Не хочу! — Молчи, — рычит он, заводя мотор. — Не буду молчать! Ты меня украл! Ты меня... меня... Я несу какую-то чушь. Слова путаются, мысли расползаются. Я чувствую, как байк рвёт с места, как ветер бьёт в лицо, как его спина — единственное тёплое в этом холодном мире. Я прижимаюсь к ней, сама не замечая. Обнимаю. Цепляюсь. Тону. — Держись, — говорит он, и я чувствую вибрацию его голоса где-то в груди. Я держусь. Он затаскивает меня в квартиру. Я уже почти ничего не соображаю — только его руки, его запах, его тяжелое дыхание. — Иди в душ, — говорит он, но я не могу стоять. Меня качает, и он это видит. — Чёрт... Он ведёт меня в ванную, сажает на край, сам открывает воду. Я смотрю на него мутными глазами — он снял рубашку, на футболке пятна крови. Чужой. Или моей? Я не знаю. — Раздевайся, — командует он. — Сама... — мычу я, пытаясь стянуть водолазку, но пальцы не слушаются. Он вздыхает, подходит и делает это сам. Быстро, грубо, не глядя. Я стою перед ним в одном белье, дрожа от холода и стыда, но он даже не смотрит. Отворачивается, проверяет температуру воды. — Полезай. Я забираюсь в душ. Вода горячая — почти обжигающая. Она смывает с меня пот, чужой одеколон, остатки той жизни, которой я жила без него. Я стою под струями и чувствую, как алкоголь вымывается из головы, оставляя только пустоту и боль. Он не уходит. Стоит за шторкой, ждёт. Я слышу его дыхание. — Выходи, — говорит он через пять минут. Или через час. Я не знаю. Я выключаю воду, он протягивает полотенце. Не смотрит. Заворачивает меня в махровую ткань, как ребёнка. — Иди спать. — Не хочу... — Не обсуждается. Он ведёт меня в комнату. На диване всё ещё лежит мой плед. Мой. Он не убрал. Не выбросил. Я смотрю на этот плед и чувствую, как что-то разрывается у меня в груди. — Ложись. — Изана... — Ложись, Акари. Пожалуйста. Пожалуйста. Он снова сказал «пожалуйста». Я ложусь. Он укрывает меня пледом, поправляет подушку. Садится на край дивана, смотрит на меня сверху вниз. — Ты зачем это делаешь? — шепчу я, глядя в потолок. — Зачем ты меня нашёл? Зачем привёз? Тебе же всё равно. — Не всё равно, — его голос тихий, срывающийся. — Врёшь. — Не вру. Я поворачиваю голову и смотрю на него. В темноте его глаза кажутся чёрными. Но я знаю — они фиолетовые. Такие же, как в тот день на мосту. Когда он смотрел на меня и говорил: «Изана. Надеюсь, ты больше никогда не услышишь это имя». — Ты меня бросил, — повторяю я, и голос дрожит. — Ты бросил меня, Изана. Он молчит. Долго. Так долго, что я думаю — он не ответит. — Я не умею по-другому, — говорит он наконец. — Я не умею... быть нужным. Я умею только забирать. А ты... ты не вещь. Ты никогда не была вещью. Я сам себя обманывал. — Тогда научись, — шепчу я. Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд даже с закрытыми глазами. — Спи, — говорит он. — Завтра поговорим. Я хочу сказать что-то ещё, но слова не приходят. Алкоголь давит на веки, и я проваливаюсь в темноту. В последний момент я чувствую, как его пальцы касаются моей щеки. Осторожно. Почти невесомо. — Ворона, — шепчет он. — Дура ты, Ворона. Я засыпаю. В первый раз за три недели — без страха. Потому что знаю: когда проснусь, он будет рядом. Он пришёл. Он нашёл. Может, это ещё не конец.