Глава 21: «Тело»

***

«Мне бы ракетой улететь на другую планету Или болеть перестало б на этой Нелепое тело, что тупо болит»

***

Я стоял в коридоре больницы, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на красную лампочку над дверью. Она горела три часа. Потом погасла. Врач вышел — уставший, с покрасневшими глазами. Он не сказал ни слова. Просто покачал головой. Я не закричал. Не упал на колени. Не разбил ничего. Я просто… опустел. Как будто кто-то вынул из меня всё, что делало меня живым. — Извините, — сказал врач. — Мы сделали всё возможное. Я не ответил. Прошёл мимо него, вошёл в палату. Она лежала на кровати — белая, тихая, без крови. Без красной куртки. Без улыбки. Без ничего. — Ворона, — сказал я. — Вставай. Мы домой поедем. Она не ответила. — Я сказал — вставай, — мой голос сорвался. — Ты слышишь меня, Ворона? Вставай. Мы уходим. Тишина. Я взял её за руку. Холодную. Мёртвую. — Не смей, — прошептал я. — Не смей оставлять меня одного. Ты обещала. Ты сказала — всегда. Ты сказала — не уйдёшь. Я упал на колени. Впервые в жизни. Впервые за всю свою чёртову жизнь я стоял на коленях и плакал. Как ребёнок. Как тот маленький Изана, которого бросила мать. Как тот мальчик, который ждал Шиничиро на крыше приюта. — Вернись, — прохрипел я. — Пожалуйста. Я никогда никого не просил. Вернись. Снег за окном всё падал. Белый, холодный, бесконечный. А она не вернулась. *** Он умер в ту же ночь. Всё было очень быстро. Пуля, со свистом вылетела из дула пистолета, в руках Кисаки. Попала в сердце. В холодное ледяное сердце, которое, только начало таять, но так быстро замёрзло навсегда. «Я иду к тебе, Ворона» *** Я родилась в душной квартире, где всегда пахло алкоголем и чужими мужскими духами. Моя мать была красивой. Очень красивой. Настолько, что мужчины забывали, что у неё есть дочь. А она сама забывала. Я не помню, чтобы она меня обнимала по-настоящему. Чтобы целовала не потому что надо, а потому что хочется. Чтобы смотрела на меня с любовью, а не с усталостью или раздражением. «Ты — моя ошибка», — не говорила она вслух. Но я читала это в её глазах каждый день. Отец… отец был просто пьяной тенью на диване. Я не знаю, каким он был до того, как алкоголь съел его изнутри. Может, хорошим. Может, добрым. Может, он тоже мечтал о чём-то, пока жизнь не раздавила его своим тяжёлым колесом. Но я его таким не помню. Я помню его руки — тяжёлые, грубые. Помню, как они сжимались в кулак. Помню, как я падала на пол, и никто не подавал мне руки. Помню, как я научилась не плакать. Потому что слёзы — это слабость. А слабость — это боль. А боль — это каждый мой день. Я ненавидела школу. Не потому что не любила учиться — я любила. Книги были моим единственным побегом. Я читала всё, что находила — учебники, журналы, выброшенные кем-то романы. В книгах мир был справедливым. В книгах добро побеждало зло. В книгах меня не били. Но я закрывала книгу — и возвращалась в реальность. «Дочь шлюхи». «Сакурада сосёт за пять йен». «Смотрите, она опять накрасилась, как её мать!» Я привыкла. Я научилась улыбаться, когда внутри всё кипело. Научилась молчать, когда хотелось кричать. Научилась терпеть, когда хотелось убежать. Однажды я не выдержала. Канцелярский нож. Кровь на рубашке. Порез в форме креста на груди. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на свою кровь и думала: «Почему? Почему я? Что я сделала не так?» Директор. Мать. Отец. Визг тормозов. Мост. Вода внизу. «Завтра вам скажут, что Сакурада Акари утонула. И всех вас обвинят в этом. Готовьтесь». Я стояла на ограждении и смотрела вниз. Вода была чёрной. Холодной. Манящей. Я хотела прыгнуть. Но он появился. Белые волосы. Фиолетовые глаза. Усмешка на губах. «А ты правда утопишься?» Я ненавидела его в тот момент. И до сих пор не знаю, почему. А теперь и меня нет… И его нет…