Глава І: Первые муки творчества

      В библиотеку Ордо Фавониус слабый дождь пришёл вместе с сумерками. Он шелестел по высоким витражным окнам, за которым угасал в серой дымке шпиль собора и силуэт статуи Анемо Архонта. Внутри пахло старой бумагой, пчелиным воском от натертых до блеска дубовых столов, и едва уловимым холодком, вечно жившим в этих каменных стенах. У одного из этих столов, в самом дальнем и тихом углу, где свет от единственной лампы рисовал на столе тёплое пятно, сидел Дурин.       Перед ним, вопиюще ярким инородным пятном на фоне строгих фолиантов и потрепанных рыцарских хроник, громоздилась стопка книг. Это были подарки тёти Алисы. У них были глянцевые, переливающиеся всеми цветами радуги обложки, на которых огромноглазые девицы с розовыми щеками закатывали глаза или падали в обморок на руки таких же блестящих юношей. Дурин изучал их с той же сосредоточенной серьёзностью, с какой Альбедо мог изучать древний рецепт. Его брови были сведены, палец медленно водил по строчкам, а на чистом листе пергамента перед ним росли странные диаграммы, соединенные стрелочками:       Тсундэрэ → Случайность → Искра → Лихорадка (???)       Его крылья, сложенные за спиной, время от времени вздрагивали от внутреннего напряжения, а рога отбрасывали на стену причудливые тени.       Так много слов, у которых есть двойной смысл...       В двух шагах от него, в кресле, которое он сдвинул так, чтобы видеть и Дурина, и вход в зал, и длинный коридор, дремал, а точнее, притворялся спящим, Мастер Шляпка. Его широкая шляпа была надвинута на глаза, скрещенные руки лежали на груди, а длинные ноги были вытянуты вперёд. Но ни один стражник на посту не был бы так собран и готов к мгновенному движению, как он. Он слышал каждый шорох пера Дурина, каждый отдалённый скрип половицы в другом конце зала, завывание ветра за окнами.       Его присутствие было похоже на присмиревшую бурю: тихое, но насыщенное скрытой силой. Он знал, что Дурин зашёл в тупик. Это знание приходило не из слов — юноша почти не издавал звуков — а из смены ритма его дыхания. Из того, как он отложил одну книгу и взялся за другую, более розовую и ещё более непонятную с точки зрения любого нормального обитателя Тейвата.       Мастер Шляпка терпел. Он терпел уже больше часа. С того самого момента, как они пришли сюда, спасаясь от дождя, и Дурин, увидев пустующую библиотеку, с торжествующим видом вытащил из своего походного мешка этот «культурный артефакт» из другого мира. Терпение было его второй натурой, выкованной в бесчисленных странствиях, где спешка часто вела к пропасти. Но даже его железное самообладание начинало давать трещины под тихим, но неотступным давлением окружающего абсурда.       Абсурд заключался не только в книгах. Он витал в самой ситуации. Вот он, одинокий воин с тёмным прошлым, чья жизнь была чредой сражений и выживания, сидит в библиотеке самого вольного города на континенте и охраняет драконёнка, который пишет любовный роман.       Эта ли его карма за вторжение в Ирминсуль?..       Город за окном жил своей жизнью: из таверны «Доля ангела» доносились обрывки пьяной песни. На площади, наверное, мокли под дождем последние торговцы, спеша свернуть свои ларьки. А здесь, в этом храме знаний, под присмотром невозмутимого Странника, бывший носитель бедствия по имени Дурин пытался разгадать формулу человеческой привязанности — по комиксам про школьников с планеты Земля.       Мастер Шляпка мысленно отметил иронию судьбы. Он когда-то обещал стать частью истории Дурина. Он, наивно, предполагал, что эта роль будет связана с битвами, дорожными опасностями или, на худой конец, с уроками выживания. Он никак не ожидал, что его ролью станет сидеть в тишине, пока его подопечный ломает голову над тем, как описать «внезапно забившееся сердце».       Тихон шуршание одежды. Дурин откинулся на спинку стула, его плечи обвисли. Он уставился в потолок, где в темноте терялись своды, и тяжело вздохнул. Этот вздох был красноречивее любой жалобы. В нём звучала вся его растерянность, всё разочарование ученика, столкнувшегося с неподъемной задачей. Мастер Шляпка приоткрыл один глаз. Он видел профиль юноши, его сжатые губы, беспомощный жест, которым он провел рукой по своим волосам, задумчиво почесывая рог. Это был не тот Дурин, который робко спрашивал у Флоры про цветы или боялся прижечь мясо. Это был творец в кризисе. И, как ни странно, в этой своей беспомощности он казался более человечным, чем когда старательно копировал поведение других.       — Не выходит, — прошептал Дурин так тихо, что это было скорее признанием самому себе, чем обращением к кому-либо. Он не смотрел на Странника, его взгляд блуждал по корешкам старинных книг на полках, — Вот здесь... Сцена в лаборатории. Он роняет реторту с... ну, с чем-нибудь светящимся и нестабильным. Она бросается помогать. Их пальцы встречаются среди осколков. Должна быть молния. Искра понимания. Глаза встречаются, и ледяная стена даёт трещину, — он умолк, потом с отчаянием добавил, понизив голос до шёпота, полного недоумения: — А у меня получается какой-то... черновик протокола техники безопасности при работе с реактивами третьего класса опасности. С рекомендацией использовать щипцы и плотные перчатки.       Дурин заморгал несколько раз, осознавая, что без запинки смог выговорить это.       Мастер Шляпка ничего не сказал. Он медленно, с преувеличенной усталостью, как человек, которого оторвали от долгожданного отдыха, поднял голову. Шляпа съехала на затылок, открыв его лицо — невозмутимое, застывшее в привычной маске отстранённости. Он повернул голову, и его взгляд, тяжёлый от долгого притворного сна, упал на Дурина. Он ждал. Он знал, что сейчас последует вопрос. Самый опасный вопрос из всех возможных в данной ситуации.       Дурин наконец оторвал взгляд от полок и посмотрел на него. Его глаза, обычно такие ясные и полные непосредственного любопытства, сейчас были полны творческих мук.       — Мастер Шляпка, — начал он, и в его голосе звучала мольба не о пощаде, а о понимании. — Как ты думаешь... что бы он почувствовал? В этот момент? Например... если бы здесь был Мастер Альбедо. Когда их пальцы прикоснулись?..       В библиотеке стало так тихо, что стал слышен треск фитиля в лампе. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошной шумящий занавес. Мастер Шляпка медленно, очень медленно выпрямился. Он не моргнул. Его лицо оставалось каменным, но в глубине глаз, в той самой точке, где пряталась вся его усталость от мира и его нелепостей, что-то дрогнуло. Он представил это. Ясно, до жутких подробностей.       Главный алхимик Ордо Фавониус, недо-человек, чьё спокойствие не нарушали ни чудовища Бездны, ни тайны древних цивилизаций. Его безупречная лаборатория в штабе на втором этаже — не считая той, что находится на Драконьем Хребте. Стеклянная реторта, падающая со стола в замедленном действии. И он сам, Альбедо, не с румянцем на щеках и не с расширенными от ужаса глазами, а с лёгкой, едва заметной хмуростью между бровей — выражение, означающее «какая досадная потеря образца и нарушение стерильности рабочего пространства».       Его холодные, аналитические пальцы, сталкивающиеся с чужой рукой среди блестящих осколков. Не «искра». Не «трещина во льду». А моментальная, почти машинальная оценка: «Температура кожи выше человеческой нормы. Тактильные рецепторы фиксируют необычную текстуру, схожую с укрепленным эпидермисом. Реакция на порез? Отсутствует».       Странник вдохнул. Глубоко и почти неслышно. Это был вдох человека, смотрящего в пропасть абсурда и понимающего, что ему придётся в неё шагнуть.       — Чувствовал? — переспросил он, и в его плоском голосе проскользнула тень чего-то, что могло бы быть усмешкой, если бы лицо не оставалось каменным, — Ничего. Ни-че-го. Он бы заметил, что ты не порезался. И велел не лезть в осколки руками в следующий раз. Потому что убирать ещё и кровь с пола — лишняя работа, — он посмотрел прямо на Дурина, выдерживая его растерянный взгляд. — Твой «лёд» не тает, Дурин. Он просто... иногда отвлекается на новый образец для изучения. Вот и вся его «трещина».       Дурин сидел и смотрел на свои записи. Тишина стояла неловкая. Его собственные мысли были слышны громче дождя за окном. Идея Странника — про то, как Альбедо заметил бы только отсутствие порезов — засела в голове. Она была твёрдой и неудобной, как булыжник в сапоге.       Но Дурин не стал её отбрасывать. Он аккуратно обвёл её в рамку на полях и поставил рядом знак вопроса. Не факт, что это не может быть... своей формой внимания. Очень специфической.       Он поднял голову. Мастер Шляпка снова ушёл под шляпу, будто его не было.       — Ладно, — сказал Дурин, больше себе, чем кому-то ещё, — Первая встреча не получилась. Нужен другой... подход. Конфликт? — он отыскал в книге картинку: двое стояли спиной друг к другу под ливнем. — Вот. Они ссорятся. Он говорит что-то... ледяное. Она убегает. Но что может заставить Мастера Альбедо... специально сделать больно? Не просто констатировать факт, а именно... вот так?       Из-под шляпы донёсся негромкий звук, похожий на скрежет. Странник не двигался.       — Он не умеет «делать больно специально». Если скажет что-то резкое, то только потому, что это — факт. Простой и неудобный.       — Например?       — Например... если твоя героиня испортит его эксперимент. Случайно заденет какую-нибудь древнюю хрупкую фигню, над которой он бился сто лет. Он посмотрит на осколки, потом на неё, и спросит ровным голосом: «Вы понимаете, что только что уничтожили единственное материальное свидетельство цивилизации Каэнри'ах?».. И всё. Голос, скорее всего, будет спокойный. Но будет казаться, что он бросил тебе в лицо кирпич.       Дурин задумчиво почесал пером за ухом. Сцена рисовалась мрачная, без криков и слёз. Слишком тихая для его книг.       — И после этого... он будет жалеть? Искать её? Бежать под дождь?       — Нет.       — Но...       — Нет, — повторил Странник более чётко. — Если ей нужно уйти — её право. Он будет ждать, пока «переменная» не вернётся в «уравнение». Или пока не перестанет быть нужной. Дела не терпят истерик.       Дурин сгрёб волосы рукой, стукнув пальцем об рог. Казалось, вся романтика мира разбивалась об эту гранитную стену практичности.       Он потянулся за другой книгой, с ещё более взъерошенными героями, но рука замерла в воздухе. Внезапно он посмотрел прямо на сгорбленную фигуру в кресле. В его глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно предшествовал либо гениальную догадку... либо чудовищную глупость.       — Мастер Шляпка, — начал он медленно, с опасной вдумчивостью. — А если... если она не одна? А если... ему нужен кто-то ещё, чтобы понять, что он ошибся? Чтобы он увидел, что его «факты» кого-то ранят?       Намёк. Прямой. На него.       Странник не пошевелился. Но в его позе появилась натянутость, как у кошки, услышавшей подозрительный шорох.       — О чём ты?       — Ну вот, — Дурин развернул лист и начал быстро чертить новые стрелочки, — Он сказал свою... констатацию. Она ушла. Но у неё есть... друг. Близкий друг. Тот, кто её понимает. Кто видит, как она страдает. И этот друг... приходит к нему. Не для ссоры. А чтобы объяснить. Чтобы показать, что за «фактами» стоят живые люди, — он посмотрел на Странника с внезапной, ослепительной уверенностью. — Вот этот друг. Он должен быть серьёзным. Твёрдым. Несловоохотливым. Чтобы его уважали. Чтобы его аргументы нельзя было просто отмести как эмоции.       В библиотеке стало так тихо, что слышно было, как где-то капает вода с промокшего плаща, брошенного на стул. Мастер Шляпка сидел не двигаясь. Казалось, даже дышать перестал.       — Дурин.       — Да?       — Не вздумай.       — Но...       — Нет.       — Но я же ещё ничего не...       — Нет, — повторил ещё раз Странник, и в его голосе впервые за вечер прозвучало низкое, твёрдое предостережение. — То, о чём ты думаешь... Забудь.       — Но это же логично! — не сдавался Дурин, его энтузиазм уже перевешивал врождённую осторожность, — Кто ещё в Мондштадте обладает таким... весом? Кого бы он выслушал? Рыцари — они для него часть городского пейзажа. Магистр Джинн — его «начальница», это другая динамика. А вот нейтральная сторона, прошедшая через многое, видевшая всякое... Тот, кто может сказать ему в лицо: «Твоя правда — как тупой клинок. Она не режет, она ломает кости. И это уже не эффективно, это просто жестоко», — он даже попытался скопировать низкий, бесстрастный тон Странника, и получилось жутковато. — Это же сильный ход! Драматизм!       Мастер Шляпка медленно, как будто каждое движение давалось с огромным усилием, поднял голову. Шляпа съехала на затылок. Его лицо было бледным в полумраке, глаза — две узкие щели, в которых отражался трепещущий свет лампы.       — Сильный ход, — повторил Странник без интонации, — Драматизм, — он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы Дурин почувствовал ледяную ползучесть по спине. — Ты хочешь, чтобы я в твоей... сказке... пришёл к Альбедо. Объяснял ему про чувства. Про «тупые клинки». Ради... любовного понимания твоей героини?       Этот вопрос прозвучал как приговор, вынесенный тихим, ровным голосом. Дурин, наконец почувствовав всю глубину пропасти, в которую заглянул, дрогнул. Но отступить уже не мог — сцена слишком хорошо выстроилась в его голове.       — Ты же... ты же часть моей истории, — выдохнул он, повторяя старые слова Странника как последний аргумент. — Ты так сказал. Так вот... это была бы твоя роль. Важная. Посланник. Посредник. Тот, кто помогает леднику растаять... не сам, а... указывая на солнце.       Мастер Шляпка закрыл глаза. На мгновение. Когда он открыл их. В них не было ни гнева, ни даже усталости. Была только абсолютная, бездонная пустота человека, который увидел, что судьба приготовила ему новую, особо изощрённую пытку.       — Моя роль, — произнёс он наконец, — будет заключаться в том, чтобы донести одну мысль. Если твой «посредник» когда-нибудь реально произнесёт эту фразу про «тупые клинки» в присутствии Главного алхимика, то следующее, что он будет объяснять — это технику наложения швов. На себе. Понятно?       Дурин быстро закивал.       — Понятно. Значит, он скажет это по-другому. Более... дипломатично.       Странник беззвучно пошевелил губами, будто произнося молитву или проклятие. Потом снова натянул шляпу на глаза и глубоко ушёл в кресло, всем видом показывая, что разговор окончен. Навсегда.       Но было уже поздно. Идея, как червь, засела в голове у Дурина. Он уже видел эту сцену: два молчаливых, сложных человека в полутьме лаборатории. Один — у рамы окна, а другой — у стола. И между ними — пространство, нагруженное невысказанным. Это было даже сильнее, чем объятия под дождём.       Он торопливо начал делать новые заметки, изредка бросая на неподвижную фигуру в кресле взгляд, полный творческого благоговения и живой, неподдельной жалости.