Глава вторая «Тень на пороге сна»

Резкий стук в дверь будуара вонзился в сознание Изабеллы, как нож в сливочный крем. Она вздрогнула и открыла глаза. Утренний свет, жёсткий и беспощасный, заливал комнату, выхватывая из полумрака знакомые очертания: туалетный столик, гобелены, массивную дубовую кровать. И прямо напротив — большое, неподвижное зеркало в резной раме. Оно было просто зеркалом. В нём отражалась лишь она сама, бледная, с растрёпанными золотыми волосами на подушке, и солнечные зайчики на полу. Сердце, стучавшее дико секунду назад, начало успокаиваться. Кошмар. Фантазия на почве усталости и шампанского, — пронеслось в голове. Глубокое, почти болезненное облегчение смешалось с... разочарованием? Она отогнала эту абсурдную мысль. «Войдите», — хрипло произнесла Изабелла, приподнимаясь на локте. Дверь открылась, и в комнату стремительно вошла Эльза, её личная горничная, с заботливо-озабоченным выражением на круглом лице. В руках она несла поднос с кофе и свежей выпечкой. «Доброе утро, ваша светлость. Вы приказали разбудить вас пораньше. Герцогиня-матушка просила вас присоединиться к ней к завтраку. У неё... гости». Интонация Эльзы, осторожная и знающая, говорила сама за себя. «Гости» означало либо светский визит, который нельзя игнорировать, либо новую попытку матери обсудить «будущее». Изабелла вздохнула. «Спасибо, Эльза. Я встаю». Пока горничная хлопотала у туалетного столика, готовя умывальник и расчёски, Изабелла сидела на краю кровати, украдкой поглядывая на зеркало. Разум настаивал на логике: стресс, бокал вина, тяжёлые мысли перед сном. Но на кончиках пальцев всё ещё жило призрачное ощущение — холодная, дрожащая поверхность стекла, будто бы тронутого изнутри. И в ушах стоял отзвук того голоса, низкого, вибрирующего, который обходил слух, возникая прямо в черепе. «Вам нездоровится, ваша светлость? — озабоченно спросила Эльза, заметив её задумчивость. — Вы выглядите бледной. Может, отменить утренний визит?» «Нет, нет, всё в порядке, — поспешно ответила Изабелла, заставляя себя встать. — Просто плохо спала». Она подошла к окну, отворила его, впуская шум улицы и запах утра. Реальность ворвалась в комнату со всей своей прозаичностью: крики разносчиков, стук колёс по булыжнику, далёкий звон церковных колоколов. Призраки ночи должны были рассеяться. Она твёрдо решила забыть этот нелепый сон. За завтраком в светлой столовой её ждала мать и... архидьякон, духовник императорской семьи, человек с лицом высохшего пергамента и пронзительными голубыми глазами. Виктория Фелейзен выглядела особенно собранной. «Дорогая, его преосвященство любезно согласился навестить нас. Мы обсуждали, как было бы благословенно для твоего душевного спокойствия чаще участвовать в делах милосердия. Больницы, приюты... Это отвлечёт тебя от суетных мыслей и скроет от излишнего... внимания». Изабелла поняла. Это был новый ход в игре. Благочестивые занятия под крылом церкви — идеальный щит от назойливого принца. Архидьякон кивнул, его взгляд изучал её с холодным, аналитическим интересом. «Смущение — дар, но и испытание для юной души, дитя моё, — заговорил он сладковатым голосом. — Мирская суета может замутить чистые воды. Уход в благотворительность — верная гавань». Изабелла вежливо улыбалась, поддакивала, чувствуя, как стены будуара, куда она так стремилась вернуться, теперь смыкаются в новую, более изощрённую клетку. Всё было решено за неё. Снова. Весь день прошёл в череде мелочных, удушающих событий: примерка нового, более скромного платья для визитов в приют, разбор корреспонденции, чаепитие со скучнейшей старой графиней. Но сквозь эту ткань будней то и дело пробивалась трещина. Задумавшись за вышивкой, она вдруг замирала, будто прислушиваясь к эху. Проходя мимо любого зеркала — в прихожей, в гостиной, — она невольно замедляла шаг, встречая собственный взгляд с немым вопросом: «Ты там?» К вечеру напряжение достигло пика. Она отпросилась к себе под предлогом головной боли. В комнате было тихо и пусто. Она подошла к большому зеркалу. Положила ладонь на холодное, непроницаемое стекло. «Был ли ты? — прошептала она. — Или я схожу с ума от одиночества?» Стекло молчало. Было просто стеклом. Она отвернулась, чувствуя себя глупо и потерянно. Может, матери и архидьякон правы? Может, ей действительно нужны молитвы и благие дела, а не плоды больного воображения? Но когда часы пробили полночь, и весь дом погрузился в сон, она не легла. Сидела в кресле у камина, устремив взгляд на тёмную поверхность зеркала, за которой теперь отражалась лишь тень от огня. И тогда, ровно в последний удар часов, пламя в камине дрогнуло. Не от сквозняка. Оно потянулось в сторону зеркала, словно приветствуя кого-то. И амальгама в глубине снова зашевелилась, пошла рябью. Два холодных огонька вспыхнули во тьме за стеклом. И голос, который она уже отчаялась когда-либо услышать снова, прозвучал не в уме, а прямо в комнате, тихий и ясный: «Сомневаешься, Изабелла? Это разумно. Но договор, даже не подписанный, уже протянул между нами первую нить. И разорвать её может только твой окончательный отказ... или мой уход. Что выбираешь?» Он не спрашивал, хочет ли она договора. Он спрашивал, готова ли она его обсуждать. И в этом была вся разница. Голос не звучал в уме. Он вибрировал в самом воздухе, исходя из глубины зеркала, где два огонька горели теперь не холодным светом звёзд, а тлеющим алым рубином. Это была не иллюзия. Это была явь. Сон как рукой сняло. Ледяной ужас, чистый и животный, хлынул в жилы. Изабелла вскрикнула — коротко, беззвучно от потрясения — и резко вскочила с кресла. Спинка громко ударилась о полку камина. Она отшатнулась, задела локоть о край столика. Хрустальная ваза с белыми розами, подарок матери, дрогнула, качнулась и с глухим, звонким стуком разбилась о паркет. Вода и осколки брызнули во все стороны. В зеркале, в обрамлении ночи и чужой реальности, тёмная фигура не пошевелилась. Но два красных глаза сузились, будто в мимолётной... досаде? Нетерпении? Его губы шевельнулись. Послышался шёпот на языке, которого она не знала: звуки похожие на шипение змеи, шелест песка и лязг древнего металла, слитые воедино. Это было тихо, почти неслышно, но пронизывающе. В нём слышалась не злоба, а некая формула, заклинание, оборванное на полуслове. Внезапно в дверь будуара застучали, и она распахнулась. На пороге, с испуганным лицом и подсвечником в дрожащей руке, стояла Эльза. «Ваша светлость! Боже правый, что случилось? Я шла к себе и услышала стук! Вы ранены?» Изабелла резко обернулась от зеркала к горничной, заслонив собой пространство. Сердце колотилось где-то в горле. Она бросила беглый взгляд в зеркало. В нём отражалась лишь её собственная бледная, искажённая страхом фигура, разбитая ваза и испуганная Эльза в дверях. Алых точек не было. Стекло было мертво. «Всё... всё в порядке, Эльза, — её собственный голос звучал чужим и сдавленным. — Это я... Я заснула в кресле и мне приснился кошмар. Резко вскочила и задела стол. Я такая неловкая». Она насильно сделала губами подобие улыбки. «Пожалуйста, просто... убери это». Эльза, всё ещё встревоженная, кивнула и бросилась за щёткой и совком. Изабелла стояла, прижав ладони к лицу, пытаясь унять дрожь. Он был здесь. Он реален. И он вернётся. — — — На следующее утро, когда она пыталась заставить себя съесть кусок пирога, дворецкий подал на серебряном подносе письмо с императорской печатью. Конверт был изящный, пахнущий лавандой. «Дорогая кузина Изабелла, Скучаю в стенах дворца без твоего общества. Матушка разрешила мне устроить небольшую, семейную встречу. Приезжай сегодня после полудня, поболтаем, обсудим новые романы. Очень жду. Твоя Адель.» Приглашение было спасением. Вырваться из дома, от тяжёлого взгляда матери и призрака в зеркале. К тому же, Адель была, пожалуй, единственным существом в императорской фамилии, к кому она испытывала искреннюю привязанность. Прочитав письмо, Изабелла с почти болезненной поспешностью отдала приказ готовить карету. Горничная Эльза помогала ей переодеваться в светлое платье из воздушного муслина, но пальцы Изабеллы дрожали, когда она пыталась застегнуть жемчужное ожерелье. В зеркале туалетного столика её собственное отражение казалось чужим: слишком бледное, с тёмными кругами под глазами, в которых плескалась тревога. «Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, ваша светлость? — снова спросила Эльза, поправляя складки на её плече. — Может, остаться?» «Нет, — слишком резко ответила Изабелла, заставив горничную вздрогнуть. — Мне нужно... нужно сменить обстановку. Воздуха». Дорога в императорский дворец, обычно такая привычная, в тот день превратилась в пытку. Карета мягко покачивалась на рессорах, а Изабелла сидела, вцепившись в бархатную обивку сиденья. Она старалась смотреть в окно на мелькающие улицы, но её взгляд невольно скользил к тёмному, чуть зеркальному лаку внутренней отделки кареты. В каждом случайном отблеске на полированном дереве, в стекле фонаря на встречной коляске ей мерещились две алые точки. Они не горели открыто, как ночью, а прятались в глубине теней, будто наблюдали. Однажды она резко обернулась, показалось, что в маленьком, декоративном зеркальце у двери промелькнул красный отсвет. Но там было лишь искажённое отражение синей бархатной шторы. Это воображение. Нервы. Последствия шока, — пыталась убедить себя Изабелла, чувствуя, как холодный пот проступает у неё на спине под платьем. Но рациональные доводы разбивались о леденящую уверенность в глубине души: Он здесь. Он может быть в любом отражении. Он следует за мной. Когда карета наконец миновала ворота и въехала во внутренний двор дворца, облегчение было таким же острым, как и предыдущий ужас. Здесь, в сиянии дня, среди мраморных статуй и сверкающих фонтанов, призракам, казалось, не было места. Принцесса Адель ждала её в своей светлой, солнечной гостиной, заставленной горшечными розами и книгами. Увидев Изабеллу, она с лёгким, искренним криком радости подбежала и обняла её. «Белла! Наконец-то! Ты выглядишь... — её радостное выражение сменилось мгновенной обеспокоенностью. Она отодвинулась, держа кузину за руки. — Что случилось? Ты бледна как полотно. И твои руки ледяные». Изабелла заставила себя улыбнуться, делая усилие, чтобы вернуться в привычную роль. «Просто мало спала. Глупые сны. Не обращай внимания». Она позволила служанкам снять накидку и села в кресло, стараясь расслабить плечи. Адель не отставала. Распорядившись подать чай с успокаивающей мятой, она устроилась напротив, её умные, добрые глаза изучали сестру. «Это не просто сны, — мягко, но настойчиво сказала Адель. — Я слышала... мама говорила, что тетя беспокоится. И не только из-за графа Мирбаха». Она сделала паузу, понизив голос, хотя в комнате кроме них никого не было. «Макс снова что-то затевает, да? Он мучает тебя?» Изабелла вздохнула, сдаваясь. С Адель можно было быть почти откровенной. Почти. «Он не мучает. Он... настаивает. Он предлагает решение всех моих «проблем», как он их видит. Защиту, положение. Всё, что только можно пожелать». «Всё, кроме свободы быть собой и выбрать самой», — без тени сомнения закончила Адель, её лицо стало печальным. «Он так любит всё контролировать. Мама пытается его сдерживать, но он... он упрям как бык, когда чего-то хочет. А он хочет тебя, Белла. Не как кузину. И это пугает». «Пугает не его желание, — тихо призналась Изабелла, глядя на пар в чашке. — Пугает то, что его мир — единственная альтернатива, которую мне предлагают. Брак по расчёту с кем-то вроде Мирбаха, или... жизнь в золотой клетке рядом с ним. Это как выбирать, в каком платье пойти на эшафот». Адель потянулась через стол и сжала её руку. «Это ужасно. И я так бессильна помочь. Но слушай... — она оглянулась и прошептала ещё тише. — Не поддавайся на его давление. Дай время. Мама ищет способы его отвлечь, может, даже сосватать какую-нибудь заморскую принцессу. А ты... ты заслуживаешь большего, чем быть чьим-то трофеем или стратегическим активом. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего». В глазах Адель стояли слёзы. Изабелла сжала её руку в ответ, чувствуя прилив нежности и новой, острой боли. Адель говорила о «настоящем счастье», не подозревая, что её кузина уже заглянула в бездну, где такие понятия стирались, и теперь ведёт переговоры о своей душе с существом из зеркала. «Спасибо, Адель, — голос Изабеллы дрогнул. — Твои слова... они многое для меня значат». Остаток дня они провели за лёгкими, отвлекающими беседами, слушая музыку, листали романы. Но тень разговора о Максе, как и тень алых глаз в отражениях, витала в воздухе, не давая Изабелле полностью расслабиться. — — —  Когда тени начали удлиняться, Изабелла собралась уезжать. Она попрощалась с Адель, но по пути к выходу, в длинном, пустынном коридоре, затянутой гобеленами, из ниши вышел Максимилиан. Он блокировал путь, опираясь плечом о колонну. На нём не было парадного мундира, только тёмный сюртук, что делало его присутствие более личным, почти интимным в полумраке коридора. «Собираешься сбежать, даже не простившись со мной, кузина?» — в его голосе играла привычная полунасмешка, но в глазах горела неподдельная настойчивость. «Ваше Высочество, я не знала, что вы здесь, — ответила Изабелла, делая шаг назад. — Я уже простилась с Адель». «Адель — милое дитя. Она приглашает тебя, чтобы устроить чаепитие. Я же наблюдал за тобой весь вечер из-за двери, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты сегодня... нервничаешь. Как птица в клетке, которая чует открытую дверь и боится вылететь. Это из-за Мирбаха? Или из-за ночных кошмаров, о которых шепчутся твои слуги?» Его осведомлённость заставила её похолодеть. Он знал. Он всегда всё знал. «Мои слуги болтливы, а ваше внимание... слишком пристально, Макс. Это утомительно». «Это забота, — поправил он резко. — Ты окружена лицемерами и искателями выгоды. Только я вижу тебя настоящую. И только я могу дать тебе то, что ты хочешь. Защиту. Силу. Положение, где никто не посмеет считать тебя просто «красивой герцогиней». В его словах была опасная правда и ещё более опасное предложение. «А что я должна дать взамен?» — спросила она тихо, глядя на него. На его губах появилась та самая усмешка. «Быть собой. Рядом со мной. Этого достаточно». Это был не договор. Это была ловушка, замаскированная под спасение. Её душа сжалась. Перед ней снова был выбор между двумя видами порабощения: земным, в золотой клетке рядом с принцем, и потусторонним... в зеркале. «Вы предлагаете мне сменить одну клетку на другую, пусть и более роскошную, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала усталая твёрдость. — Благодарю, но мне пора. Меня ждёт карета». «Твоя карета отъехала час назад по моему приказу, — мягко сообнил он. — Я лично отвезу тебя домой. Нам есть что обсудить без посторонних ушей». Протестовать было бесполезно. Молча, с каменным лицом, она села в его личную, закрытую карету с гербом наследника. Всю дорогу он говорил — о политике, о своих планах, о том, какое место она могла бы занять в его будущем. Она почти не слышала. Она смотрела в тёмное окно, где мелькали огни города, и думала о двух красных точках в зеркале и о шёпоте на непонятном языке. Его предложение было чётким, ясным и удушающим. Предложение Существа было пугающим, тёмным... но в нём был шанс на иной выбор, выходящий за рамки всех правил её мира. Она так глубоко ушла в себя, что даже не заметила, как он пересел на сиденье рядом с ней. Покачнувшись на повороте, она лишь почувствовала тепло его тела и легкое давление его руки на её плече. «Ты улетаешь от меня, Белла, — его голос прозвучал негромко, совсем близко к уху, без привычной насмешки, почти с искренней досадой. — В туман, в свои видения. Я здесь. Я из плоти и крови. Посмотри на меня». Она медленно повернула к нему голову. В полумраке кареты его черты были резче, а в глазах горел непривычно серьёзный, требовательный огонь. От этого близости стало ещё страшнее. «Я вижу вас, Ваше Высочество, — тихо сказала она. — Я всегда вижу. Слишком хорошо. Вы — будущее империи. Вы — сила, порядок, контроль. Вы предлагаете мне стать ее частью. Стать ещё одним вашим... достижением». «Я предлагаю тебе стать моей опорой! — в голосе его прорвалось нетерпение. Он сжал её плечо чуть сильнее. — Не бездушной шестерёнкой, а той, кто стоит рядом со мной и управляет. Разве ты не понимаешь? С тобой я не чувствую того леденящего одиночества, которое ждёт на троне». В его словах, возможно, впервые, прозвучала горькая правда. Но для Изабеллы это было не признание, а ещё более изощрённый вид плена. Его одиночество он хотел сделать их общим, но на своих условиях. «А моё одиночество? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Моё желание быть не «опорой», а просто собой? Его тоже можно будет заглушить властью и положением?» Он замолчал, изучая её лицо, будто пытаясь найти в нём знакомую уступчивость, но находил лишь новую, твёрдую стену. Его пальцы на её плече разжались. «Ты меняешься, — констатировал он, и в его тоне появилась холодная аналитическая нотка. — Что-то или кто-то внушает тебе эти опасные мысли. Я найду, что это». Угроза, тихая и неоспоримая, повисла в воздухе. Изабелла снова отвернулась к окну, сердце её бешено колотилось. Он ищет. А что он найдёт? Существо из зеркала? Оставшийся путь они проделали в тяжёлом молчании. Карета остановилась у особняка Фелейзен. Лакей поспешил открыть дверцу. Максимилиан вышел первым и, как и положено, подал ей руку, чтобы помочь сойти. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг её ладони. На мгновение он задержал её руку в своей, не давая уйти. Затем, медленно, с театральной нежностью, которая заставила её кожу покрыться мурашками, поднёс её пальцы к своим губам. Его поцелуй был не быстрым касанием, а долгим, ощутимым прикосновением, полным скрытого обещания и владения. «Подумай, Изабелла, — повторил он своё напутствие, глядя на неё снизу вверх, его глаза блестели в свете фонарей у подъезда. — Мир, который я могу тебе дать, реален. Твои фантомы — нет. А я не привык проигрывать». Он отпустил её руку. Она медленно направлялась к особняку, не оглядываясь, но кожей спины чётко чувствовала его пристальный, тяжёлый взгляд, будто пригвождающий её к месту. Двери закрылись, отсекая его, но не ощущение этого взгляда — как клеймо, как предупреждение. В прихожей её ждала тишина и тень большого зеркала. На этот раз она не отвела взгляд. Страх отступал, уступая место холодной, кристальной ясности, закалённой в горниле этого вечера. Мир принца был реален, опасен и настойчив. Но её фантом, как она теперь понимала, был другой реальностью. И выбирать, похоже, приходилось не между реальным и воображаемым, а между двумя безднами. Спустившись к ужину, Изабелла попыталась оставить тревоги за порогом столовой. Здесь царил островок абсолютно иного мира. Длинный стол сиял под светом канделябров, а во главе его, словно скала, возвышался её отец, герцог Леонхард Фелейзен. На публике его боялись — холодный, проницательный взгляд, безупречные, отточенные манеры и репутация человека, чья воля сгибала, но не ломалась. Но здесь, в кругу семьи, скала превращалась в уютный, надёжный утёс. Его строгие черты смягчались, а в глазах, когда он смотрел на жену и дочерей, таилась глубокая, тихая нежность. «Белла, наконец-то! — его бас, обычно леденящий душу оппонентам на переговорах, сейчас звучал тепло. Он поднялся, чтобы поприветствовать её, и его крупная, сильная рука на миг коснулся её щеки в почтительном, но любящем жесте. — Мы начали беспокоиться. Адель задержала тебя своими сплетнями?» «Сплетнями о новейшей французской поэзии, отец, — с лёгкой улыбкой ответила Изабелла, садясь. — Это куда увлекательнее, чем отчёты из твоих поместий». Герцог фыркнул, но в уголках его глаз собрались лучики смешинок. «Поэзия не оплатит счета, дитя моё. Но для души, признаю, она, возможно, и нужнее». Герцогиня Виктория наблюдала за ними с тихой улыбкой, её дневная тревога на время отступила перед семейным покоем. А главный гомон, как всегда, исходил от близняшек — Одетты и Одиллии, пятнадцатилетних сестёр Изабеллы. Они ворвались в столовую с шумом летнего ливня, перебивая друг друга. «Белла! Ты пропустила самое важное! Лорд Фэрфакс прислал Одиллии букет!» — выпалила Одетта, ткнув пальцем в покрасневшую сестру. «Это был не букет, а три жалкие розы! И они были для мамы! — вспыхнула Одиллия, но глаза её сияли. — А Одетта спрятала жука в пенсне учителя истории!» «А еще знаете что, вы только подумайте! — начала Одетта, даже не успев сесть. — Мы с Оди сегодня видели из окна экипажной, как ты выходила из кареты принца!» Одиллия, более сдержанная, но не менее взволнованная, кивнула, пристально глядя на сестру. «Да... И он держал руку Изабеллы так долго. А потом... он поцеловал её. И не хотел отпускать. Смотрел на тебя так... так пристально. Будто хотел запомнить каждый твой палец». Изабелла почувствовала, как кровь отливает от лица. Ей казалось, что тот момент в темноте был их с Максом личной тайной, щекотливой и неприятной. А теперь он был выставлен на всеобщее обозрение, даже если «все» — это лишь её младшие сёстры. «Девочки, это было просто... прощание, — вынула она из себя, стараясь говорить легко. — Светский жест. Ничего более». «Светский жест не длится три полных вдоха, — неожиданно твёрдо заметил герцог Леонхард. Его лицо не изменилось, но в глазах промелькнула тень той самой холодной проницательности, которую он обычно скрывал дома. — Максимилиан забывает о границах. Даже о тех, что установлены приличиями». Виктория встревоженно перевела взгляд с мужа на дочь, но промолчала. Тема была опасной. «Он влюблён! — с восторгом заключила Одетта, проигнорировав атмосферу. — Как в романах! Принц и прекрасная герцогиня!» «Или как в трагедиях, — тихо добавила Одиллия, чья романтичная натура имела более меланхоличный оттенок. — Где любовь приносит только несчастья». Ужин продолжался, но для Изабеллы вкус пищи стал пресным. Каждое слово о принце вонзалось в неё, напоминая о его угрозе («Я не привык проигрывать») и о том пристальном взгляде, который она чувствовала в спину. Она была рада, когда трапеза закончилась. Перед тем как разойтись по своим комнатам, близняшки, как по сговору, окружили её. Одетта прильнула к её правой щеке, Одиллия — к левой. Их поцелуи были тёплыми, быстрыми и искренними, пахнущими мылом и беззаботностью. «Не грусти, Белла», — прошептала Одетта. «Мы любим тебя», — добавила Одиллия. Этот простой жест, такой отличный от долгого, властного поцелуя руки принца, на мгновение растопил лёд в её груди. Она крепко обняла их, чувствуя, как они смеются, уткнувшись носами в её плечи. Это был якорь. Маленький, хрупкий, но настоящий. Позже, в будуаре, совершив вечерние ритуалы, Изабелла осталась наедине с тишиной и большим зеркалом. Тёплые впечатления от семьи постепенно испарялись, обнажая знакомую, холодную пустоту и тревогу. Сегодня она ждала не только со страхом, но и с отчаянной надеждой. Может, он, Существо, даст ей другой ответ? Не требование, а... выбор? Может, в его мире, за зеркалом, есть место для души, которую не пытаются купить или завоевать? Когда часы начали бить полночь, она встала перед зеркалом, затаив дыхание. Пламя свечи колыхнулось. Сердце замерло в ожидании. Один удар. Два. Двенадцать... Тишина. Стекло оставалось холодным, ясным и пустым. Ни ряби, ни тумана, ни алых огней в глубине. Только её собственное отражение — герцогиня в ночной сорочке, с глазами, в которых медленно угасал огонёк надежды и разгорался стыд от собственного ожидания. Она простояла так до онемения в ногах, до тех пор, пока свеча не догорела и комната не погрузилась в предрассветный мрак. Никто не пришёл. Никто не назвал её по имени. Никто не предложил договор. На рассвете, с ощущением ледяной тяжести во всём теле, она отползла в постель. Последней мыслью, прежде чем сознание поглотила чёрная, безсонная пустота, было: «Значит, и в самом деле... я никому не нужна. Ни людям, ни демонам».