Больше, чем вы рассчитывали

Сделки Румпельштильцхена всегда были однобокими. Они всегда были перекошены в его пользу, так что расплачивался не он, а клиент. Когда цена, которую он получал, перевешивала то, что он давал, это, по его мнению, всегда была хорошая сделка. Каждый получал то, что считал нужным в данный момент, но иногда он получал больше, чем рассчитывал. В основном его цена была в виде трофеев. Прядь волос здесь, проклятая кукла там… Они мало что значили для него, но много значили для тех, у кого он их собирал. Ценность — вещь субъективная. Единственная ценность этих безделушек для него — игральные фигуры, обменный корм для будущей сделки, которую еще только предстоит придумать отчаянной душе, готовой расстаться с чем-то еще. Простые сделки не требовали от него особых магических усилий, поэтому он предпочитал именно их — простые предметы, служившие валютой, когда золото, которое он буквально делал каждый день, ничего не значило. Его трофейная комната была его банком, и он сам был его кассиром. За все время его работы здесь скопилось столько богатств, что они пылились. Когда он торговал людьми, то заботился о том, чтобы они не задерживались надолго. Вот только… Белль была хорошей сделкой, которая провалилась. Это был второй случай, когда он получил больше, чем рассчитывал. Магазин мистера Голда теперь был его комнатой трофеев, а переливчатые вещи жили в его доме. Даже в этом мире, так сильно отличающемся от предыдущего, люди все еще были готовы обменять драгоценности на то, что, по их мнению, им было нужно. Он имел дело с деньгами гораздо чаще, чем когда-либо прежде. Звяканье монет и шелест купюр порой успокаивали, как и вращающееся колесо, но в конечном итоге они значили так же мало, как золото и сокровища прошлого мира. И все же у всего и у всех была своя цена. Даже ему. Это стало очевидным в тот момент, когда Регина захотела с ним поговорить. Женщина была как всегда хитра. Ей удалось настолько ослепить его яростью, что он угодил прямо в ее ловушку. Выхода не было, и она получила от него то, что хотела. Теперь, когда она знала, что он в курсе, игра изменилась, и он лишился своей лучшей защиты от ее планов. Однако у него все еще оставался козырь, и, судя по ее улыбке, она работала над своим собственным. Черт бы побрал эту женщину. Что она задумала? В данный момент размышлять об этом было почти бессмысленно. Сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке. Увидев чашку и вернув ее себе, он эмоционально истощил себя. Мистер Голд провел пальцами по гладкому фарфору, осторожно касаясь сколотого края. Он бережно хранил ее на почетном месте в своем доме даже в течение последних 28 лет, когда время остановилось и он не до конца помнил ее значение. Человеческая жизнь и ложные воспоминания… Странно было снова стать человеком. Он был уверен, что даже если его бывшие похитители очнутся от оцепенения, вызванного потерей времени, они не смогут узнать в этом старом, мягко говорящем калеке того самого гладкого, отвратительного гоблиноидного дельца, которого все еще боялись, даже запертого в якобы неизбежной тюрьме. Он даже не ожидал, что захромает, но, видимо, должен был. Он так долго обходился без нее, после того, как в него вселилась магия, что почти не помнил, как вообще ее получил. Ложные воспоминания в его голове говорили, что он направлялся в армейский лагерь, когда поскользнулся и серьезно поранился. Так близко к правде, но настолько по-другому, чтобы не вызвать настоящих воспоминаний. Его проклятие было таким же коварным. Созданное в самые темные часы, оно было самым жестоким и мощным из всех когда-либо созданных заклинаний, и он выменял его, как любой из своих старых трофеев. Конечно, как и в случае с фехтовальщиком, который обучает ученика всем приемам, кроме своих, тонкие детали проклятия оставались в тайне. Существовали подсказки и советы, как снять его, множество способов, специфических по своему исполнению, но все они были записаны в хрониках… и спасительница, избежавшая первоначального наложения. Героиня, которая неосознанно обрушит всю эту историю на уши заклинателя. У каждого заклинания было контрзаклинание. У каждого проклятия было свое слабое место, и самым распространенным из них был поцелуй истинной любви. Сделать исключение было достаточно просто. Достаточно было произнести имя катализатора с ее губ, чтобы его память снова просочилась в его разум, словно темный осадок. Он чувствовал магию, как тяжелый туман вокруг них, и она становилась все более хрупкой, где бы ни стояла Эмма. Регина совершила ошибку, приведя сюда мальчика. Эмма была катализатором, а Генри — ее частью. Он все еще пребывал в задумчивости, глядя на простую, несовершенную чашку в своих руках, когда Эмма Свон вернулась в участок и встала у решетки его камеры. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы привлечь его внимание, но в конце концов она добилась успеха, сказав: — Эй, у меня тут рука замерзла. Мистер Голд моргнул и поднял глаза, увидев в руках шерифа рожок с мороженым, которое уже начало таять, на секунду забыв, что попросил ее принести мороженое, пока она гуляла с сыном Генри. На самом деле это была уловка, чтобы вытащить ее из участка на время разговора с Региной. У него был соблазн сказать ей, чтобы она оставила его себе, но он был так взвинчен последние несколько дней, что забыл поесть. Только теперь, когда ему вернули его собственность, желудок развязался. Он осторожно поставил чашку на узкую кровать позади себя и принял подношение Эммы через решетку. — Спасибо. — тихо пробормотал мистер Голд. — Не стоит благодарности. — Эмма потерла руку о куртку, пытаясь согреть ее. — Так вот что это было? Чашка? Должно быть, это что-то особенное. Эмма, надо признать, была довольно сообразительной, чтобы так быстро сообразить. Но это был глупый вопрос, и ответ был очевиден. Мистер Голд проигнорировал его и принялся за мороженое. Однако светловолосая шериф не собиралась так просто сдаваться. Она облокотилась на решетку, небрежно просунув руки, как будто у нее было все время в этого мира, и она собиралась использовать его, чтобы досаждать ему. — Красивый дизайн. Но не совпадает ни с одним из других предметов, которые мистер Френч унес с собой. Должно быть, последний из набора. Вы не похожи на человека, который покупает солянку из отдельных предметов. Во всяком случае, не для себя. Мистер Голд до сих пор помнил тонкий звук разбивающегося при ударе о стену фарфора, ощущение прохладной керамики под его мерцающими сероватыми пальцами, когда он в ярости бросал его. Нет, он действительно был не из таких. — В одной из приемных семей, где я жила, было именно так. Нет двух одинаковых стаканов, нет двух одинаковых тарелок, как и детей. — продолжала Эмма, но мистер Голд ее уже не слушал. Он понял, что она замолчала, только когда доел мороженое, и на мгновение озадачился тем, что его больше нет. — Так кто же она? — Эмма по-прежнему опиралась на решетку. — Прошу прощения? — Девушка, которая дала вам ту чашку. Это та самая, которую ранил мистер Френч? — Она сказала это так непринужденно, что мистер Голд чуть не сорвался, чтобы накричать на нее. Но вместо этого его лицо едва заметно дернулось. — Откуда у вас могла взяться такая странная идея? — Между вами и мистером Френчем есть какая-то связь, мистер Голд, и я не оставлю вас в покое, пока не выясню, в чем она заключается. Выражение лица мистера Голда было совершенно бесстрастным, если не считать легкой ухмылки на его губах: — Единственная связь между мной и мистером Френчем — деловая. И я искренне сомневаюсь, что у вас хватит сил следить за таким законопослушным бизнесменом, как я, когда вам нужно контролировать целый город. — Нападение — это минимум два года тюрьмы, не говоря уже о восьми годах за похищение второй степени. — Эмма склонила голову: — Даже если вам удастся избежать обвинения в нападении по причине «накала страстей», вам все равно придется объяснять присяжным, как он вас спровоцировал. Не думаю, что преднамеренное похищение будет таким легким решению. — Если только обвинения не будут сняты, — мистер Голд насмешливо покачал головой, подражая движениям Эммы. — и если вы позволите мне позвонить в больницу, а мистер Френч будет в сознании, я уверен, мы сможем договориться. — И я позволю вам позвонить. — улыбнулась Эмма. — Только если вы скажете мне, кто она такая. Выражение лица мистера Голда не изменилось. — Полагаю, мне разрешат позвонить независимо от этого. Она пожала плечами. — Технически. Но я могу ускорить этот процесс… за определенную плату. — Эмма взмахнула кольцом с ключами, словно это была детская игрушка, и ее улыбка стала волчьей. — Кроме того, заключенным не разрешается хранить личные вещи в камерах, так что мне придется поместить вашу чашку вместе с остальными вещами. Он знал, что угроза серьезная, когда слышал ее. Бизнесмен вздохнул, потянулся к боку и взял обломанную чашку обеими руками. — Вы ведете жесткую сделку, мисс Свон. — Несколько секунд, пока он скользил чашкой по своим рукам, казалось, что он собирается вручить ей чашку. Но затем он заговорил: — Она была дочерью мистера Френча, и она была золотоискательницей. — Фальшивые воспоминания слетели с его языка, пока он вглядывался в девственно-белые глубины треснувшего фарфора. — Я нанял ее на время в качестве горничной, и она была неуклюжей. — он провел пальцем по сколу, чтобы подчеркнуть, что Эмма внимательно слушает и смотрит. — Когда она попыталась соблазнить меня, я отверг ее. Отец выставил ее из дома за неудачу, и вскоре после этого она покончила с собой. — Наконец он снова поднял взгляд на Эмму и не был уверен, что сможет скрыть боль в своих глазах. — Итак, вам некого спасать и нечего исправлять, и в процессе вы вынудили меня пересказать ужасное воспоминание. Могу я теперь позвонить, пожалуйста? Эмма, потеряв дар речи, кивнула с широко раскрытыми глазами, как будто кто-то только что ударил ее по нутру. Отпирая камеру и провожая его к телефону, она едва не загремела ключами. Через двадцать минут мистер Френч согласился на сделку, сняв с него все обвинения в нападении и похищении в обмен на освобождение от ответственности за кражу со взломом, воровство и все его долги. Он даже получил назад свой грузовик. Выходя из полицейского участка, мистер Голд размышлял о том, не был ли он слишком снисходителен, не стоило ли оставить грузовик и сделать сделку не такой однобокой в пользу Френча. Он смотрел на чашку в своей руке, пока шел домой, сильно опираясь на трость. Что значил для него еще один трофей?