Ролевые игры

      Сидя на тахте, укрытой вышитым золотыми цветами тюфяком, госпожа Цзинь вдыхала аромат амбры из миниатюрной курильницы. Стоящая за её спиной первая наложница по традиции готовила ночной чай для супруги их мужа и без лишних подробностей рассказывала о происходящем в западном крыле и о похождениях Цзинь Гуаншаня вне башни Кои. Слушающая её вполуха госпожа Цзинь позволяла молчаливым служанкам умывать своё лицо и руки тёплым влажным полотенцем и бережно снимать с шеи, ушей и запястий украшения, чтобы убрать в доверху заполненные шкатулки на инкрустированном самоцветами столике, где и так хватало баночек-скляночек. — Так что в целом ничего нового, кроме новых детей, — подвела итог своей неторопливой речи Даньчуань и, подав чай, на правах второй в гареме женщины сухо отослала служанок, чтобы самой занять место за спиной равнодушно воспринявшей новости госпожи Цзинь да начать разбирать её дневную причёску.       Поглядывая в отражение бронзового зеркала на эту обыкновенную до неприглядности женщину, чьё непроницаемое лицо уже начало потихоньку поддаваться неумолимой старости, вечно молодая госпожа Цзинь вспомнила сегодняшний взгляд посла из Цишань Вэнь, которым тот на совместном обеде наградил Даньчуань. Причина недоумения, разочарования и превосходства в его глазах была ясна: первая наложница Цзинь Гуаншаня была женщиной узловатой и безулыбчивой — таких и хмельные мужики за три улицы обходят. Будучи наслышанным о «всеядности» главы Ланьлин Цзинь, он явно мысленно сравнил Цзинь Гуаншаня с легендарным Дэн Туцзы, который был настолько похотлив, что с восторгом предавался забавам тучки и дождика даже с собственной уродливой, как яйца кабана, женой.       Какой же дурак, право слово! Не Дэн Туцзы — посол.       И его — а вернее Вэнь Жоханя — уверенность в том, что некая дева из дальней ветви клана Вэнь, войдя в гарем Цзинь Гуаншаня, моментально завоюет его сердце хотя бы своим происхождением, понесёт дитя и родит наследника клану Цзинь, который впоследствии станет куклой в руках главы Цишань Вэнь, была настолько же нелепа, насколько было абсолютно непонимание ими причины, по которой Цзинь Гуаншань избавлялся ото всех своих беременных наложниц и игнорировал внебрачных детей.       Ещё в первые годы своего брака беседуя с первой наложницей, нашедшая утешение в изменах мужу четвёртая молодая госпожа Цзинь, которой надоели регулярные и безрезультатные визиты лекаря для проверки её на беременность, спросила: — Отчего ты не хочешь родить нашему господину ребёнка? — не стала она добавлять, что ближайшие пять-восемь лет могут стать последними, когда у двадцатисемилетней Даньчуань будет шанс разделить ложе со своим мужем и понести дитя. — Я бы не стала отнимать у тебя дитя в угоду традициям, позволила жить вместе с ним в восточном крыле дворца.       Однако Даньчуань, не отрывая тогда глаз от текста сутр, уверенно и с полным пониманием последствий своих слов ответила: — Наследником должен являться сын главной жены, сестра. Ваш сын. Первый ли, второй, пятый или десятый — не важно. Главное, чтобы ваш. — Наследником должен являться самый достойный из сыновей, — важно повторила Ай Жуйи слова наставника, не задумываясь над их смыслом. — Как же можно выбрать достойного при отсутствии выбора? И зачем тогда вообще нужен гарем, если женщины в нём не будут рожать детей?       Лишь взглянув в глаза прервавшей чтение первой наложницы, она увидела, как у Даньчуань так и рвалось с языка: вы говорите о выборе, пока сами не родили. Уж с сыном на руках вы бы никому открывать рот и говорить о «более достойных» не позволили. Однако эта женщина была не глупа и свои мысли оставила в разуме, позволив лишь увидеть их отражение во взгляде, тогда как вслух произнесла: — Это в простых семьях мужья получают право заводить наложницу, если убеждаются в бесплодии жены, но для знати гарем — это статус и услада, демонстрация мужеской силы. Для заклинателя — ещё и способ регулирования потоков ци в теле и её накопление. Дискуссии же о том, кто более достоин — наследник от законной жены или от наложницы, но известный своими добродетелями и знаниями, — не закончатся никогда. В действительности они способны привести лишь к волнениям в народе, — свернула она свиток, растеряв благостный настрой, необходимый для чтения священных текстов, и, завязав ленточку, добавила: — Поэтому вам будет лучше самой родить и вырастить достойного законного наследника, а в случае несчастья — воспитать внука. — Однако вспомни, наш господин был лишь четвёртым сыном предыдущего главы ордена, — не преминула напомнить Ай Жуйи, которая как первую брачную ночь с мужем провела, так больше его под одним с собой одеялом и не видела. — И родился он вовсе не от законной жены! Да и моя мать была наложницей. — Тогда отчего вы, помня об этом и видя всё своими глазами, не понимаете нежелания нашего господина видеть собственным наследником — сына наложницы или, тем паче, внебрачного ребёнка?       Те слова заставили юную Ай Жуйи задуматься. Она вспомнила, как в шестилетнем возрасте впервые увидела своего жениха, — это был чрезмерно вытянувшийся для своих лет, щуплый отрок вдвое старше неё, хитрый и дерзкий на вид, с непривычно светлыми волосами, цветом похожими на орехи.       Он осматривался в резиденции ордена Пэнлай Ай с видом господина, зашедшего в лачугу бедняка из-за разыгравшейся непогоды, но по мере того, как тень на его лице прояснялась, можно было понять: «лачуга» оказалась эдаким домишком зажиточного землепашца. Что, впрочем, было не многим лучше — эту мысль Жуйи услышала тем же вечером от отца и законной матушки, которые обсуждали встречу, а пока она просто в меру своей детской наивности и любопытства разглядывала незнакомого мальчика напротив. Тот, словно не видя её, заглядывался на женщин вокруг, и лишь когда Жуйи вытолкнули из-за матушкиной спины, заметивший свою невесту четвёртый молодой господин Цзинь рассеянно опустил голову и улыбнулся, склонился в вежливом поклоне; некоторая отроческая неуклюжесть не лишала его грации. На этом их первое знакомство кончилось.       Все последующие годы Ай Жуйи редко видела его, вместо этого регулярно встречаясь с господами Цзинь. Начав обучаться заклинательству с восьми лет, год до этого она жила в башне Кои, учтиво прислуживая будущей свекрови в меру своих скудных воможностей. В конце концов, любая свадьба мало была связана с узакониванием отношений мужчины и женщины: когда в дом брали невестку, глава семейства лишь ритуально оформлял принятие приёмной дочери. Жена становилась принадлежностью родителей мужа, а не его самого, и именно им предназначала исполнение первейших обязанностей.       Поэтому, целый год проведя в сердце резиденции ордена Ланьлин Цзинь, Ай Жуйи считанное количество раз встречалась со своим женихом, зато каждое утро вместе с уже состоявшимися невестками клана Цзинь выражала почтение госпоже Цзинь, подносила ей заваренный супругой наследника чай и сама возжигала благовония, сидела у ног будущей свекрови на скамеечке с вышивкой, которую по завершении, разумеется, с почтением подносила ей, или составляла многочисленным женщинам и детям клана Цзинь компанию на прогулках. Это не было нормой, но старейшины клана Ай считали, что, раз уж их посредственному ордену довелось привлечь к себе внимание Ланьлин Цзинь, стоило расположить к себе госпожу Цзинь как можно раньше, а у Жуйи прав в этом вопросе было не больше, чем у безголовой куклы.       Сначала она, уверенная, что будет часто видеться со своим будущим мужем в восточном крыле Благоуханного дворца, недоумевала, где же он, а потом узнала: оказалось, в отличие от своих старших братьев, четвёртый сын главы Ланьлин Цзинь появился на свет от одной из низкородных наложниц, умершей родами.       Родившийся с младенческой желтухой, четвёртый молодой господин был жёлтым с макушки и до пяточек. Жёлтыми были даже склеры его глаз, а светло-карий оттенок радужки и ореховый цвет пушка на голове делали новорожденного похожим на золотую статую божка.       Недолго думая, его нарекли Хуансэ — «жёлтого цвета». Имя оказалось пророческим.       Лишившийся родной матери при рождении, законной он был встречен холодно: у прежней госпожи Цзинь хватало забот, и как раз в то время она, помимо прочего, выдавала замуж единственную родную дочь, — так что к новорожденному приставили малолетнюю служанку, которая одна не справлялась с больным ребёнком и, вынужденная при нём дневать и ночевать, однажды заснула прямо у колыбели, не дождавшись прихода приглашённого ещё в полдень целителя. На счастье младенца, его, кряхтящим от жара в мокрых пелёнках, нашёл отец.       Заснувшая малолетняя служанка была бита батогами и продана в рабство, все слуги восточного крыла биты батогами и лишены жалования на полгода, целитель изгнан из ордена, а четвёртого молодого господина передали заботам одной из бездетных наложницы — уже начавшей увядать, но прежде любимой.       Так, в отличие от всех своих братьев и сестёр, воспитывавшихся в восточном крыле Благоуханного дворца при законной жене господина Цзинь, обласканных любовью родных матерей и заботой их кланов, каждый из которых видел своего внука на месте главы Ланьлин Цзинь, четвёртый молодой господин рос среди наложниц в западном крыле. Место сие было по понятной причине грязной средой, где в неустойчивом детском характере сформировались дурные задатки.       Пока четвёртый молодой господин не стал слишком тяжёлым, его носили на руках, передавая друг дружке, если уставали, потом его сажали на колени и так кормили, отчего будущий бабник всея цзянху сызмальства приноровился прислоняться спиной к сложному рельефу женского тела. По вечерам он, не привыкший спать один и в глубине души боящийся пустой спальни, приходил в те покои, где сегодня не ночевал его отец — главное, чтобы там на ложе за краплёным золотом пологом почивала красавица, которую он мог обнять тонкими ручками за шею и, тесно прижавшись, согреться о тёплое и мягкое тело.       Наложницы, на чьём поведении лежал лёгкий налёт приобретённого в гареме знатного господина аристократического разврата, находили в «очаровательной» испорченности воспитываемого ими мальчугана своеобразную остроту безвредной и возбуждающей приправы. Не утруждая себя правилами приличия, они позволяли подросшему А-Сэ, как и прежде, ночевать в обнимку с ними, прикасаться к их тонким нижним одеждам, поглаживать пальцами по плечам, когда, провожая их на прогулку, он набрасывал на них дасюшэны или шубки. Они умилялись, когда он целовал им руки с той стороны, где проходят вены и где так нежна кожа, а затем материнским тоном учили его искусству быть красивым и нравиться девушкам. Отличавшее Цзинь Хуансэ невинное бесстыдство детства с пикантным сочетанием ребячества и сметливости заставляли гаремных девушек смеяться до упаду над его проказами, находя своего общего воспитанника в высшей степени забавным, понятливым и смелым, — особенно когда он ещё ребёнком говорил о женщинах с многозначительной улыбкой, которую украшали детские ямочки на пухлых щеках.       Так, воспитываясь в святая святых любого дома, он с пелёнок был любимчиком всех обитательниц отцовского гарема и купался в женской ласке, как наложницы в молоке.       Пока все его братья, что старшие, что младшие, познавали тонкости официальной и теневой политики, находясь в руках своих матерей, могущественных родственников с женской стороны и сторонних кланов, видящих свою выгоду, четвёртый молодой господин Цзинь наблюдал за нескончаемыми сварами в башне Кои, не имея ни сил, ни поддержки, чтобы участвовать в кровавой битве за место главы ордена. А ведь были ещё двоюродные братья! Были младшие дядья и племянники!       Цзинь Хуансэ можно было даже не думать о власти, что он и делал. Почти лишённый отцовского внимания и мужчин в ближнем круге общения, он до восьми лет, когда началось серьёзное обучение наукам, жил в бешеном ритме гарема с его истеричными и полными мелочной зависти буднями, что прерывались отравлениями, удушениями и утоплениями. Оставался женской забавой, тряпичной куклой с ручками-ножками на ниточках: его наряжали и украшали, таскали повсюду с собой, а он обнимался, резвился, ухаживал, обладал прелестнейшими пороками, но всё же оставался безвольной игрушкой. Его не то что не боялись и не уважали, его даже не рассматривали в роли молодого господина клана, любя одновременно как сына и неопытного любовника и испытывая сладкий трепет от знающих тонкости обхождения с женщинами прикосновений детской руки.       К своим двенадцати годам четвёртый молодой господин Цзинь знал чрезмерно многое: волею судьбы он относился к тем скороспелым натурам, в которых желания утех пробуждались раньше возможности их удовлетворения.       Нет-нет! Все, как один, уверяли господ Ай, что жених их второй дочери рос очень послушным, очень учтивым, вежливым и старательным. В три года он уже читал наизусть стихи, в пять мог сам сидеть на лошади и управлять ей, а после обучения в Облачных Глубинах наизусть цитировал «Беседы и рассуждения» Конфуция, знал все ритуалы из «Книги церемоний», писал сочинения, отличавшиеся как глубиной понимания канонов, так и изяществом почерка, он понимал и исполнял каноническую музыку на цине и сяо, был меток в стрельбе и успешен в овладении техниками самосовершенствования, — но ничто из этого не отменяло ни его ни позднего рождения, ни равнодушия к нему отца и холодности матери законной, ни отсутствия политической поддержки из-за ничтожнейшего положения в семье и ордене, порождённого статусом кровной матери.       Так уж повелось, что наложница была не более чем узаконенной любовницей своего мужа. Если жена формально признавалась ровней мужу — пусть одновременно столь же формально относилась к младшим родственникам семьи, ставя некоторых особо вдумчивых людей в тупик, — то в положении наложниц было то, что сближало их со служанками-рабынями. Пускай муж и не мог их продать или подарить, но зато само оформление брака происходило путём покупки, а свадебные церемонии были значительно проще, нежели при принятии в дом законной жены.       Даже статус детей, рождённых женой и наложницами, был различен. Если дети жены стояли особняком и обладали всеми правами на статус и титулы отца, а также его имущество, то вот дети, рождённые наложницами в браке и любовницами на стороне, состояли в одной группе, и их права были существенно ограничены. Они могли стать наследниками лишь при отсутствии братьев от законной жены: что же удивительного в том, что в башне Кои постоянно проливалась детская кровь?       В ход шло всё. Даже недостатки могли становиться преимуществами, а ключевым моментом ушлые родственники делали не статус своих ставленниц в гареме, а чувства к ним. Наложницы нередко становились хозяйками в доме мужа, потесняя жену с её пьедестала благодаря одной немаловажной функции:       Жёны существовали не для удовольствия. Этой цели служили наложницы.       Единственная функция жены состояла в том, чтобы подарить роду своего мужа — не мужу! — законного наследника мужского пола. Всё остальное время она отдавала служению его родителям и надлежащему воспитанию детей, причём как своих, так и от пресловутых наложниц, в то время как последние проводили время со своим господином и подчас были… любимы.       Так случилось в клане Ай: отец Ай Жуйи в достаточной мере уважал свою жену, никоим образом не ограничивал её никчёмных прав, воспитывал в старшем законном брате Жуйи чувства долга, почтительности к старшим и всячески готовил к становлению следующим главой ордена Пэнлай Ай; он отдал старшую сестру Жуйи на обучение в Гусу Лань, где благодетельные женщины-старейшины ордена занимались воспитанием достойных невест, жён и матерей для благородных мужей. В это время Жуйи, пусть и вынужденная звать своего родного отца не папой, как старшие брат с сестрой, а «господином», и в своих приветственных поклонах простиравшаяся перед законными родителями ниц, имела возможность вплоть до переезда в башню Кои предаваться всяческим забавам, объедаться сластями и спать до полудня, её мама всегда была наряжена в самые модные юбки, а в её покоях свободного места не было от подарков мужа.       Маленькая Жуйи воспринимала это как должное, в том числе благоволение к себе законной матушки, уже далеко за двадцать осознав, что госпожа Ай просто не желала себе лишних проблем, поэтому и не трогала любимую дочь любимой наложницы ни словом, ни делом. Мама Жуйи владела отцом целиком и полностью, и пускай не посягала на статус молчаливо и боязливо ревнующей законной жены, не оставила той ничего, кроме самого статуса. Быть может, появись у неё сын, этот шаткий мир в их семье рухнул бы, но мама родила троих дочерей, а потом начала тайно пить противозачаточные отвары, боясь окончательно испортить фигуру и раньше времени потерять расположение мужа.       Именно поэтому Ай Жуйи даже после собственного брака не задумывалась о разнице статусов детей в семьях, о порядке наследования, о правах и иже с ними. Подобным премудростям её не учили. После заключения помолвки господин-отец, гладя Жуйи по волосам, нехотя решил, что ей стоило бы начать потихоньку учиться. Под учёбой подразумевались основы грамоты и счёта, игры на музыкальных инструментах, уход за тутами и шелкопрядами, ткачество и вышивка, а также знание четырёх канонов о женской добродетели, где подробно описывалось, как именно дочери надлежит ухаживать за родителями, жене прислуживать мужу, свёкру и свекрови, а хозяйке дома — следить за хозяйством и слугами. Ни о каком изучении законов или наук и речи не шло.       Нанятая для её и сестёр обучения тётушка ругалась, вздыхала и разорялась, что из такой непоседливой мартышки, как Жуйи, никогда не выйдет путней жены, но, как слишком поздно осознала Ай Жуйи, Цзинь Гуаншаню изначально не искали путней жены: в родной семье он был никем, и факт его существования мог оправдаться хотя бы тем, что брак между Цзинь и Ай давал Ланьлин Цзиню выход к морю, а Пэнлай Аю — статус и ресурсы для развития собственного торгового флота. Это была поистине выгодная брачная сделка!       Вот только в свои же семь лет, осознав себя в золочённых покоях Благоуханного дворца на коленях перед сандаловым креслом будущей свекрови, Ай Жуйи могла лишь дрожать от благоговейного страха да скулить изнутри о навеки оставшемся в прошлом детстве. С видом бедной дальней родственницы, опустившейся до положения служанки, она, затаив дыхание, пережила тот год, чтобы в восемь лет нехотя поступить на обучение в орден Ланьлин Цзинь — к слову, в будущем при становлении госпожой ордена ей это значительно упростило жизнь, но тогда Жуйи проклинала свою разнесчастную судьбу.       Она помнила, как ревела после первой своей тренировки с деревянными мечами, прижимая к раздувшейся от ушиба руке холодную ладонь, но ревела не от боли, а от обидных слов старшего ученика по поводу её помолвки с тем, кто, имей в запасе одно желание, попросил бы змеиный нефритовый стержень, чтобы одновременно обретать двойное блаженство.       Она помнила смех вокруг и собственное непонимание услышанного, игнорирование зависти в тех оскорблениях — а ещё помнила, как её нашёл Цзинь Гуаншань.       Была ранняя пора, вода капала с пустых ветвей садовых деревьев, пробивала канавки и блестела на обнажённой земле. Всё в саду словно замерло в предвкушении перед началом нового цикла жизни, а Жуйи с потрясением смотрела на сияющего любовью к себе юношу четырнадцати вёсен, который не шёл, но нёс себя так, будто любоваться им — есть величайшее блаженство всех глаз этого мира.       Он не искал её.       Едва ли он, любимец всех дев Ланьлина, вообще помнил о существовании своей невесты на земле, но в пустом саду было сложно не разглядеть яркой формы ученицы Ланьлин Цзинь, поэтому, свернув с каменной дорожки, Цзинь Гуаншань направился прямиком к ней, неловко поднявшейся с камня и начавшей мяться на одном месте. У него были хитрые глаза и легковесная улыбка, но в голосе слышалось искреннее сочувствие, когда он, заметив её покрасневшую руку, произнёс: — Что заставило фею Магу лить слёзы? То, что заставляет девичьи лица искажаться от рыданий, — недопустимо. Это против морали и таким будет всегда.       Создав из воздуха лёд, он завернул тот в свой платок, прижал к покрасневшему предплечью тканевый кулёк, чтобы снять опухоль, и, увидев, как она заламывает брови от боли, спросил самым серьёзным тоном: — Ты знаешь, что девушкам нельзя хмурить лоб? — мягко ткнул он подушечкой пальца между её бровей и разгладил кожу. — Это почему? — не нашла в себе достаточно вежливости Ай Жуйи, чтобы переиначить вопрос. — Потому что, если ты будешь хмуриться, у тебя рано появятся морщины, ты потеряешь свою красоту и перестанешь нравиться мужчинам! — эстетично взмахнул он холёной рукой.       В тот миг хлопающая глазами Жуйи подумала, что это не руки мечника, но когда по-женски мягкие и по-мужски сильные пальцы стёрли с её щёк слёзы, решила, что это руки молодого господина. Её жених виделся каким-то слишком изнеженным, словно переласканным, но сквозившая в его позе уверенность, а в движениях — плавность и лёгкость не позволяли думать о том, что его так уж легко победить. — Это у твоей группы сейчас тренировка на мечах? — догадался он и услышал отрывистое: — Да. — И ты сбежала с поля боя? — словно бы с разочарованием, но на деле с одной лишь насмешкой уточнил он, однако стал неожиданно серьёзен на словах: — Да. Я сбегаю с поля боя, но поражения я не признаю, — вырвала из его рук кулёк со льдом в руку Ай Жуйи и, сжав тот до хруста, поднесла к ушибу. — Ожидание верного момента — это не поражение и не слабость. Это правильно подобранная тактика.       Удивлённый её словами Цзинь Гуаншань внезапно коснулся ближайшего дерева и, сорвав с него на глазах распустившийся бутон яблоневого цвета, заправил замершей Жуйи за ухо. — Хорошие слова. Твой разум светел, как солнце и луна, — аккуратными жестами пригладил он чуть сбившуюся причёску, но следом, твёрдо взглянув ей в глаза, добавил: — Вот только если взялась учиться, то не останавливайся. Хуже неграмотной женщины только полуграмотная.       Смущённой, счастливой и забывшей обо всех досадных словах Жуйи в тот миг больше ничего не нужно было! Ей казалось, что с этого самого дня жизнь станет самой прекрасной из всех возможных! Что её брак будет подобен небесному союзу, что её муж — сам бог во плоти!.. Что ж, боги бывали разные. И мысль, вложенную в слова Цзинь Гуаншаня, которая, как никакая иная, характеризовала его отношения к женщинам и их образованности, она тогда не поняла.       Вскоре покинув западное крыло в связи с прохождением годичного обучения в Облачных Глубинах, по возвращении Цзинь Гуаншань оказался вторым по старшинству после своего первого старшего брата и, как надлежит в таких случаях, переехал в западный флигель, так что на его тесном общении с «тётушками» новый этап взросления никак не отразился.       Вскоре сказались результаты прекрасного воспитания: в пятнадцать лет Цзинь Гуаншань соблазнил отцовскую наложницу.       Девушка только прибыла в гарем, своего мужа она лишь на свадьбе видела, что не помешало тому явиться в западный флигель раньше, чем преступники успели одеться. Издревле совершённое ими считалось развратными сношениями и инцестом, одним из Десяти Величайших Зол, из-за чего запертому в своих покоях Цзинь Гуаншаню грозила смертная казнь, но случилось так, что первый молодой господин Цзинь, бывший на момент происшествия на ночной охоте, не вернулся: его тело принесли в орден уже частично обглоданным дикими зверьми-трупоедами и насекомыми. Рыдания преступника, узнавшего о смерти старшего брата, так тронули Главу Ланьлин Цзинь, что тот, не желая немедленной гибели ещё одного сына, отложил разбирательство, заперев преступника в западном флигеле.       Так, Цзинь Гуаншань неожиданно для всех стал первым претендентом на место главы ордена Ланьлин Цзинь.       Во время траура по первому старшему брату проявляя невиданное рвение к учёбе, он вёл себя тише садовых деревьев в безветренную погоду, благодаря чему о происшествии даже не вспоминали, тем более что за три года соблазнённая наложница не родила ничьего ребёнка и даже не забеременела. Её без лишних слов сослали в буддийский монастырь, историю замяли, и вскоре после завершения траура Цзинь Гуаншань стал женатым человеком.       Все эти три года выслушивавшая терзания отца и старейшин клана Ай по поводу сначала постыдности данной помолвки, потом — о её возросшей выгоде, слушая звон цифр, когда при ней обсуждали финансовые потери и приобретения, которые должен был принести её брак и отказ от него, Ай Жуйи вздохнула с облегчением, ведь её наконец обрядили в свадебный наряд и усадили в паланкин.       Она смотрела на своего жениха из-за алого покрывала и едва дышала от волнения и духоты под излишне плотной тканью: стройный, ладный, но утомлённый воин-заклинатель в роскошных золотых одеждах и с золотыми браслетами на руках, Цзинь Гуаншань, несмотря на всё, в тот момент виделся прекрасным и самым добрым, самым заботливым во всём мире. Что ж. За исключением полного равнодушия к ней и любвеобилия по отношению к другим женщинам, Цзинь Гуаншань оказался не самым дурным семьянином, их жизнь в браке текла спокойно, пока внезапно достигшие возраста получения имени в быту седьмой и двенадцатый младшие господа Цзинь не ушли из жизни: от поздно замеченной пневмонии и от недоношенности.       Госпожа Цзинь, неожиданно для всех лишившаяся сразу и последнего живого сына, и беременности, обвинила во всём Ай Жуйи — якобы она хотела занять её место. Битая по щекам веером четвёртая молодая госпожа Цзинь пыталась вырваться, но держащие её на месте дюжие служанки не давали шевельнуться. Обвинения овдовевших старших невесток отражались от стен, ввинчивались в уши! — Я не желаю больше бежать, — было первым, что сказала она своему мужу, захлопнув за спиной двери его спальни и полыхая горящими щеками. — И я клянусь, я не подниму руку на свою невестку, а если её обидит мой сын, сама его побью!       Удивившийся её словам Цзинь Гуаншань небрежным жестом отослал из покоев двух смазливых служанок, а когда они остались наедине, подошёл, скромничая, склонил голову в кивке, помог опуститься в обтянутое парчою кресло, а сам опустился напротив, чтобы коснуться щеки и начать пропускать сквозь неё живительную ян-ци, но его физиономия выдавала величайшее удовлетворение. — Пока у моего отца есть хоть один сын помимо меня, есть вероятность моей казни, — словно бы между делом произнёс он и, убедившись, что отёк с щёк его жены спал, отнял руки с её лица. — Ты можешь избавиться от всех своих братьев, но не от всех женщин детородного возраста в гареме, — раздражённо отмахнулась она от одной только вероятности появления в уме своего мужа подобной идеи. — А я не желаю быть щитом, на который приходятся адресованные тебе удары. Не желаю! — Моя госпожа, что я говорил тебе о женском уме? — неожиданно посетовал Цзинь Гуаншань и, создав из воздуха яблоневый бутон, подал умерившей свой гнев Ай Жуйи. — Либо думай о цветах и украшениях, либо мысли наравне с мужчинами.       Со свойственным ему выражением плутоватой сметливости он поднялся на ноги и, обойдя, начал мягко разминать её шею и плечи, которые ныли после хватки служанок. — У меня есть уговор, моя госпожа, — глянул он на неё через плечо. — Ты не отказываешь мне в одной небольшой просьбе, а я помогаю тебе принять неравный бой и обещаю, что скоро ты будешь отмечать свою победу.       Результатом её согласия стало то, что через месяц из буддийского монастыря в Благоуханный дворец вернулась та самая соблазнённая наложница, только на сей раз уже как женщина Цзинь Гуаншаня — концепция перерождения при жизни позволяла провернуть такой трюк и жениться на бывших монахинями наложницах своих старших родственников. В Ланьлин Цзинь была сыграна вторая, но уже совсем тихая и скромная свадьба.       В зрелом возрасте подобные истории завоевания женщин и вообще столь длительная связь с ними уже не были свойственны Цзинь Гуаншаню, но юность дарила жажду романтики.       В том числе поэтому Ай Жуйи никогда не считала, что Цзинь Гуаншань плох, о нет! На деле он был и хорош собой, и пуст, и весел, и учтив, и ветренен, и великодушен!..       Свою погибель он поселил в отдельной комнате восточного флигеля, в который переехал сразу же после становления наследником клана. Сам нарёк её «Даньчуань», одновременно и льстя новой наложнице, и говоря о её прошлом монахини, и о своём становлении первым в очереди наследником отца с её «помощью».       Господин Цзинь чуть кровью из горла не изошёл, видя в гареме сына свою бывшую наложницу, но Цзинь Гуаншань не желал дожидаться его смерти, а потом выжидать ещё три года — в период ношения траура браки и рождение детей, то бишь постельные услады, были под строжайшим запретом, и второго тяжкого нарушения Цзинь Гуаншаню уже не простили бы. Поэтому он сделал лишь чуть менее аморальный поступок.       И!..       Меньше чем через месяц госпожа Цзинь опочила. Целители говорили, что виной всему — тоска по своим умершим сыновьям. Иного диагноза добиваться отчего-то не стали. Устроили поминки, оделись в траур — а тут как раз и господин Цзинь решил последовать за своей супругой. По официальному заключению его тоже загрызла тоска.       Оставшись последним членом главной ветви клана Цзинь в башне Кои, залитой детской и женской кровью, Цзинь Гуаншань проронил надлежащее количество слезинок по каждому из них, охрип от рыданий на надлежащее количество дней, совершил надлежащую случаю попытку самоубийства, а через три года, сняв белые одежды, привёл в западное крыло сразу пятнадцать наложниц.       Несмотря на всю эту поэтичную и драматичную историю, полную любви, ревности, внезапных смертей и страха кары за прегрешения, Цзинь Гуаншань быстро охладел к своему «бесценному сокровищу», но не забыл о ней, как о сотнях иных своих женщин.       Приближающуюся к возрасту, «когда уже не колеблются», Даньчуань по праву можно было назвать самой некрасивой и заурядной женщиной в многоликом гареме Цзинь Гуаншаня. Её одежды были без притязания на моду или шик, поведение без притязаний на внимание мужа, а речь — на остроту. Соображая довольно туго, Даньчуань не обладала ни хитроумием, ни талантами, ни даром к заклинательству, но при всей своей серьёзности и вдумчивости очень мило шутила, с юности была обучена четырём искусствам, а теперь читала как священные тексты, так и классиков, без труда поддерживая практически любой разговор, кроме откровенно скабрезных тем. Годы, проведённые в монастыре, превратили её в вечно умиротворённую, неконфликтную и праведную, а потому на диво скучную особу. Несмотря на это, она всё равно оставалась в многолюдном гареме и, имея статус первой наложницы, была второй среди женщин после госпожи Цзинь. Больше того: не желая тратить время на мелкие гаремные разборки, сама Ай Жуйи позволяла Даньчуань наводить в западном крыле порядок от своего лица. Так первая наложница приняла обязанности фактической управляющей в гареме, привнеся в его жизнь отлаженность и уравновешенность, присущую монахиням.       К самой Даньчуань Цзинь Гуаншань ходил нечасто, но всегда оставался до позднего вечера, играя с ней дуэтом на цине и сэ или присоединяясь за партией в облавные шашки. Их беседы были неспешны, словно равнинные реки, и удивительно глубокомысленны, а его прощальные поцелуи — поистине целомудренны.       Ай Жуйи всегда считала, что, понеси Даньчуань ребёнка, Цзинь Гуаншань не отослал бы её, как прочих, и на свет родился бы первый молодой господин или госпожа Цзинь, но в молодости первая наложница не посмела подарить мужу первенца, а ныне согревалась не теплом его тела, а вышитым одеялом и оставалась медленно увядающим пустоцветом. Впрочем, как и все гаремные девушки в Благоуханном дворце.       Избавляясь от беременных наложниц и внебрачных отпрысков, но при том умеренно содержа их, Цзинь Гуаншань добился того, что в башне Кои перестали умирать дети. Перестали гибнуть женщины. Вкупе с обилием у него потомков, отсутствие их притязаний на власть дарило своеобразный покой не только обитательницам гарема, но и всей башне Кои. Свои силы наложницы сосредотачивали на том, как бы половчее привлечь к себе внимание господина, который, впрочем, ко всем ним относился с равным благосклонным и ласковым равнодушием. Госпожа Цзинь, видя мужа в своей спальне не чаще, чем какого-нибудь дальнего родственника, поддерживала с каждой спокойные отношения, ведь у них не было ни одного повода для соперничества.       Цзинь Гуаншань не любил какую-то женщину — он любил Женщину.       Женщину как собирательный образ всего того, что услаждало его органы чувств, тело и разум, Женщину, которой являлась каждая, рождённая под знаками тьмы и луны. Его было даже бессмысленно ревновать, потому что не к кому!       В итоге, нашедшая в своей жизни чувство стабильности и покоя, мало кому из её окружения доступное, к десятилетнему юбилею со дня свадьбы Ай Жуйи пришла к убеждению, что при должном подходе даже с таким человеком в мужьях, как Цзинь Гуаншань, брак становится всего лишь вопросом правильно организованной полигамии.