Часть 1

      Странный бард бродит по улицам Монштадта.       У него приятный голос и удивительно красивые, ловкие пальцы. Он рассуждает о таких тонких материях, как любовь и свобода, и поёт неожиданно похабные и курьезные песенки о Барбатосе и прочих Архонтах.       Он ломает и чинит Святую Лиру, и Барбаре очень хочется его стукнуть. А потом… потом послушать его песни ещё чуть-чуть.       Он заливисто смеётся над всем, что Барбара говорит о Барбатосе, и громко ворчит, когда вино оказывается слишком кислым на его вкус. Она в ответ интересуется — из чистого любопытства, — на что похоже хорошее вино. Она сама пробовала только церковный кагор, и он совсем не кислый, но все равно ей не нравится.       — В хорошем вине, как в любом вине из одуванчиков, должна чувствоваться свобода, — отвечает Венти, глядя куда-то в пространство. Он улыбается, но улыбка эта Барбаре не знакома. Слишком она мечтательная и вместе с тем зрелая, даже горькая.       Так улыбаются звезды, падая с небосвода — так, рассказывая о брате, улыбается Люмин.        — Хочешь попробовать? — спрашивает Венти, выныривая из омута своих мыслей, и протягивает ей кубок. Барбара мотает головой.        — Мне нельзя, я быстро пьянею.        — Хм-м, — тянет Венти, чуть покачивая кубок, и вдруг озорно улыбается. — Ну, есть способ попробовать и не захмелеть. Позволишь?       Прежде, чем Барбара успевает ответить, Венти перегибается через столик и коротко целует ее. Вкус и запах вина окутывают ее целиком, согревая изнутри, точно по волшебству, а голова не пойми с чего начинает кружиться.       Барбара испуганно ойкает и отстраняется. К щекам приливает кровь, и она прикрывает их ладошками в запоздалой попытке скрыть смущение.        — Т-ты обманул меня! Я точно пьяна, — дуется Барбара, а Венти только смеётся и, салютуя ей кубком, залпом допивает своё вино.       Венти и в самом деле ее обманул. Обманул… и сделал обманщицей. Она, служительница церкви, обещала, что единственным мужчиной в ее жизни будет Анемо Архонт, и однако отдала свой первый и единственный поцелуй этому странному и бестолковому барду.       Она обещала, что Барбатос будет единственным, но он ведь все равно исчез и ни о чем не узнает?..       Так она утешает себя ночью после, когда, опустившись коленями на холодный каменный пол своей кельи, молит своего Архонта о прощении. Архонт, не иначе как отвергнув все ее молитвы, посылает ей под утро такие сны, что Барбара целую неделю не смеет смотреть остальным сестрам-монахиням в глаза.       Она, краснея и смущаясь, исповедуется своей родной сестре за воскресной чашкой чая. Джинн, за прошедшую неделю утомившаяся больше обычного, сдабривает свой чай несколькими каплями коньяка, и переживаниям Барбары только улыбается. Конечно, как старшая сестра, она должна вознегодовать и с мечом наголо броситься на поиски барда-бесстыдника.       Джинн смотрит на выходки Венти сквозь пальцы и мысленно радуется, что ее младшая сестра начинает улыбаться всякий раз, как забывает о смущении. А забывает она все чаще и чаще. ***        Венти дурной. Венти играет на лире, принимает алкоголь в уплату за музыку, и балагурит. Он распускает руки, когда пьян — а пьян он почти всегда, — но злиться на него за это не получается.       Венти дурной, он сперва подхватывает на руки, кружит в воздухе и целует, а потом пропадает на долгие-долгие недели, не предупредив, и возвращается так же внезапно, как и исчез.       Барбара, видимо, тоже дурная, раз не может разорвать этот круг и отказаться от губ со вкусом яблок, вина и ветра. Наверное, им было бы проще, не будь он бардом, а она — пастором. Но это были бы уже не они, и чувства были бы не их, а чужие.       — А эту песню я посвящаю… — Венти обводит толпу озорным взглядом. Вечер в «Доле Ангелов» только-только начался, и бард кажется совершенно трезвым. Кажется — хорошее слово, потому что количество выпитого Венти алкоголя Барбара способна определить, только когда он ее целует — для тощего юнца он удивительно невосприимчив к спиртному.       Венти, наконец, находит Барбару в толпе. В его глазах помимо привычного озорства загорается что-то, от чего по спине Барбары пробегают мурашки.       — …красавице, с которой проведу ночь! Хвала Барбатосу, что верит в свободу жить и любить!       Вторая фраза тонет в свистах и улюлюканье развеселившейся захмелевшей толпы, но Барбара слышит. Будь они одни, Венти за такие слова точно получил бы по шее. Но она прячется от чужих глаз в темном углу, а он стоит посреди сцены — и бессовестно этим пользуется.       Венти обладает фантастическим даром пропадать сразу по окончании выступления, если только ему не светит бесплатная выпивка. Но, как бы в городе свободы ни любили барда и его музыку, угощают его далеко не каждый раз. Сегодня, например, за барной стойкой Чарльз и никого из завесегдатаев. Надо было пойти выступать в Кошкин дом, там ему наверняка бы налили… но там не было Барбары. Там было слишком много ее фанатов, а потому она лишний раз туда не совалась.       Венти исчезает по окончании выступления, но перед выходом успевает поймать взгляд Барбары и бессовестно ей подмигнуть. Сама не уверенная, почему, она молча поднимается из-за своего столика и, не обращая внимания на вопросительные взгляды подруг, выходит из таверны следом за бардом.       Едва девушка переступает порог, как чья-то рука дергает ее за угол дома. Горячее и худое тело прижимает ее к холодной каменной стене, и сердце замирает в тревоге. Шеи касаются концы знакомых косичек, и она с облегчением выдыхает. Сердце, запнувшись, срывается в буйный ритм, словно пытается наверстать все пропущенные удары.       Пару секунд Венти молча смотрит ей в глаза, а потом усмехается, покрепче сжимает талию Барбары — та беспомощно ойкает и тоже отчего-то смеется, — и целует ее. Коротко, торопливо, как будто невсерьез, но для Барбары, примерной служительницы церкви, и это довольно много.       — Твои песни настолько же хороши, насколько ужасны твои манеры, — недовольно бормочет она, пытаясь отстраниться и немного восстановить дыхание. Венти очень сильно пахнет яблоками, и совсем немного — вином, и это пьянит в разы сильнее, чем когда все обстоит ровно наоборот.       — Вот как? — Венти не позволяет расстоянию между их лицами увеличиться, он внимательно вглядывается ей в глаза и улыбается. Его руки спускаются с талии девушки на ее бедра, — Значит ли это, что теперь они и вовсе божественны?       Как жаль, что Барбара не понимает этой шутки — «нужно будет рассказать хотя бы Путешественнице, уж она-то наверняка посмеется», — и только обиженно надувает свои очаровательные губы.       Венти удается сорвать с них еще один поцелуй перед тем, как она, наконец, находит в себе силы по-настоящему его оттолкнуть.       — Прекрати! — возмущенно восклицает она, лихорадочно поправляя немного задравшуюся юбку. — У тебя никакого уважения к Архонту Барбатосу и его церкви, но я — пастырь! Для меня это… это… — Барбара тяжело и судорожно дышит, то ли подбирая слова, то ли пытаясь успокоить разгоряченную прикосновениями барда кровь. — …непозволительно!       — В самом деле? — Венти отступает от девушки на полшага. Вид у него почти чужой — немного отстраненный, немного разочарованный. — И кто же тебе запретил? Чье разрешение тебе нужно?       — Я — пастор. Я давала клятву, и намерена ее сдержать! — восклицает Барбара неожиданно пылко. В любом другом человеке такая фанатичная преданность позабавила бы Венти. Пожалуй, даже польстила бы — что кто-то, несмотря на то, какой он дурной, все равно находит причины для поклонения.       То, что из всех людей так верит в непогрешимость Барбатоса именно Барбара, ранит. Очень сильно. Настолько, что на мгновение у Венти дергается рука — дергается в сторону его фальшивого Глаза Бога, чтобы сломать его, чтобы показать Барбаре, кто он на самом деле. Чтобы сломать ее — разрушить в ее голове тот бестолковый, насквозь фальшивый образ непогрешимого божества.       — Твой бог — бог свободы, — произносит Венти вместо этого. Его рука опускается, а во взгляде гаснут те искры, которыми Барбара тайком восхищалась весь вечер. — Ты правда веришь, что он стал бы запрещать? Тем более то, о чем так часто поет?       Венти, кажется, не замечает собственной оговорки, а вот Барбара — сразу. «Поёт», а не «пел». Как будто Анемо Архонт еще жив, как будто все еще бродит вольным ветром по улицам Монштадта, как будто не исчез, не затерялся в столетиях… В голосе барда — насмешка то ли над Архонтом, то ли над ней самой. Барбара сжимает руки в кулаки и, пятясь, отступает к крыльцу таверны. Ей хочется быть как можно дальше от Венти и его еретичных речей, от горячих рук и от губ со вкусом вина и свежих зеленых яблок.       — Я не знаю, о чем он поёт или пел, — произносит она тихо, но твердо. — Но знаю, что твои песни и вполовину не так хороши.       Венти на ее словах вдруг смеется — настолько искренне, что Барбару это пугает. Как бы он ей ни нравился, но это — это слишком для Барбары и ее веры. Она хочет напуститься на него, поставить на место, но внезапный порыв ветра заставляет зажмуриться и отвернуться, закрыв лицо ладонями.       Когда ветер стихает и Барбара опускает руки, то Венти в переулке уже нет, словно Анемо Архонт унес барда-бродяжку с одним из своих ветров.        «Ничего», — думает Барбара. — «Не пройдет и месяца, как он снова придет петь у статуи Барбатоса».       Проходит четыре. ***       — Нет, — заявляет Розария, на секунду остановившись рядом с Барбарой. Стук ее каблуков разлетается по церковному коридору гулким эхом, и Барбара машинально вжимает голову в плечи, точно боится привлечь внимание. Но они с Розарией, к счастью, одни, — сегодня я его тоже не видела.       — Не понимаю, о чем ты, — отвечает Барбара высоким от напряжения голосом и смотрит куда-то в сторону. Уже глубокий вечер, плавно переходящий в ночь, и в коридоре темно — но не настолько темно, чтобы спрятать яркий румянец на щеках девушки-пастыря. — Я просто хотела убедиться, что ты не пропустишь завтрашнюю репетицию хора.       — А потом спросить, как дела у мастера Дилюка, не передавал ли он что-нибудь магистру Джинн, — принялась перечислять Розария, медленно загибая пальцы, — и после двух вопросов о погоде спросить про своего барда.       — Он не мой! — быстро, слишком быстро восклицает Барбара. Розария выразительно приподнимает уголки губ, а потом вдруг качает головой и, что совсем ей не свойственно, треплет Барбару по волосам.       Розария молчит, но в ее взгляде отчетливо читается вопрос: «и ты сама в это веришь?»       Барбара уже ни во что не верит — кроме, разве что, Барбатоса, который после долгих-долгих молитв посылает к ней Почетного Рыцаря. И это — стократ лучше, чем утешение, о котором она просила у своего бога. ***       — Венти передавал тебе привет, — произносит Люмин, отпив немного сидра. Барбара, которая еще только делает глоток, давится, и пузырьки больно щиплют нос и горло.       — Ты видела его? — спрашивает она, как следует прокашлявшись. Путешественница кивает.       — Мы пересеклись в Ли Юэ… Кажется, он собирался в Сумеру, навестить нашу общую подругу.       Многострадальный бокал выскальзывает из пальцев Барбары. Навестить подругу в Сумеру? Ничего перед этим не сказав, не объяснившись?       О том, что он и не обязан перед ней объясняться, Барбара совершенно не думает, и слов Почетного Рыцаря тоже не слышит. Ей вспоминаются фотографии из Сумеру, которые Путешественница показывала в прошлый свой приезд — отважные жительницы пустыни, мудрые ученые… и танцовщица — рыжая и абсолютно очаровательная. Прекрасная пара для барда, что ценит свободу, веселье и красоту.       Той ночью Барбара особенно истово молится Барбатосу — молится о том, чтобы его ветра принесли беспутного барда обратно.       Венти, обсуждающий с Нахидой традиционные блюда Сумеру, чихает так, будто где-то неподалеку прячется стая кошек. ***        — He will slay you with his tongue… — тянет Шестипалый Хосе, проводя по струнам простенькой деревянной лиры. Барбара вздыхает и, отвернувшись от сцены, подпирает щеку рукой. После исчезновения своего главного конкурента Хосе выступает в «Доле Ангелов» почти каждый вечер, и, порядком наскучив публике своим репертуаром, уже не гнушается и пивных песенок, которые обычно являются вотчиной Венти.       Мастер Дилюк, стоящий тем вечер у стойки, невольно усмехается. Пусть Барбара и Джинн выросли порознь, но все-таки были очень похожи. Особенно в том, что касалось долга и отношений.        — Oh lei, oh lai, oh Lord! — старательно выводит Хосе, беря, правда, чуть выше нужного, и внезапно дверь в таверну открывается практически с пинка — музыканту приходится отскочить в сторону, чтобы его не задело дверью. И как можно было додуматься выступать у самого порога?        — Не знал, что Лорда Барбатоса теперь воспевает не только церковь, — усмехается Венти, подходя к Хосе, и кладет руку ему на плечо. — Не возражаешь, если последний куплет мы споем вместе? Я страшно спешил вернуться в Мондштадт, и после долгой дороги мне просто необходимо промочить горло. — Венти демонстративно хлопает себя по карманам и под добрые смешки толпы поворачивается к Дилюку. — Здесь же все еще платят за хороший голос добрым вином?        Дилюк молча наклоняется и достает из-под прилавка бутылку вина нового урожая. Даже в полумраке таверны видно, как засверкали (и даже слегка засветились) глаза пьянчужки-архонта.        Венти, наконец, извлекает свою лиру — неужто прямо из воздуха? да нет, наверное, просто какой-то трюк, — и нежно проводит по струнам. Он берет первую ноту, ту самую, которая не удалась Хосе, и, услышав ее, Барбара вскакивает с места. Удивление проходит, сменяясь злостью. Где-то между ними успевает промелькнуть облегчение, но в этом Барбара не призналась бы даже на самой-самой подробнейшей исповеди.       Венти вскидывает голову, заметив движение на втором этаже, и их взгляды встречаются. Венти улыбается, и Барбару это злит во сто крат сильнее, чем разбитая Небесная Лира Барбатоса. Бард едва-едва успевает допеть куплет, когда девушка молча хватает его за запястье и под улюлюканье толпы выволакивает наружу. Репутация Барбары в городе кристально чиста и непогрешима: пастор наверняка выволокла барда, чтобы как следует отчитать.        Они замирают на пороге таверны. Он продолжает бессовестно и беспечно улыбаться, а она сверлит его взглядом — секунду, другую, третью… После чего хватает за шиворот, хорошенько встряхивает и целует прежде, чем он успевает оправиться от удивления.       «Надо же», — успевает промелькнуть в голове у Барбары, — «он сказал правду». Вкус у его губ — ветер и яблочный сок, и ни грамма вина.        Венти умеет целоваться — это для Барбары не новость. Но обычно это длится всего несколько долгих секунд, которые она потом тайком то смакует, то проклинает. Сейчас ни он, ни она не отстраняются, и воздух в легких на самом деле начинает кончаться. Оказывается, бывает и так. Оказывается, потребность в опоре — не выдумки из легких романов дома Яэ.       Венти аккуратно и вместе с тем крепко прижимает Барбару к себе, и она сдается, обнимая его в ответ. Мондштадт — город луны и свободы, и в эту лунную ночь Барбара разрешает себе не быть слишком строгой. Она не знает, где живут бродячие барды, но знает, как пройти в свою монастырскую келью, не попавшись никому на глаза.       Решившись, она мягко отстраняется и, переплетя свои пальцы с пальцами Венти, тянет его в переулок.       Он остается на месте, глядя на нее непривычно серьезными глазами цвета ветров. Барбара представляет, как легко это — потеряться в его прикосновениях и поцелуях. Она все это уже пережила в сотнях снов. Мужские руки с длинными музыкальными пальцами, что снимают с нее одежду. Губы со вкусом яблок, что скользят по девичьей коже, изредка оставляя небольшие следы там, где их точно закроет пасторское платье. Тяжесть и жар чужого тела, что становится частью нее самой.       Ничего из этого не будет.        — Не ты ли говорила, что это непозволительно? — спрашивает Венти, одной рукой все еще сжимая ее пальцы, а другой мягко поглаживая Барбару по щеке.        — Не ты ли говорил, что Барбатос — бог свободы?        Венти подносит ее руку к своим губам и мягко целует.        — Тайком привести меня в монастырь, чтобы выставить утром — это не свобода. Это — то, о чем ты будешь жалеть, — произносит он тихо и твердо, точно отец, что отчитывает несмышленое дитя. Барбаре знаком этот тон: так она сама порой общается со своей паствой. Этот тон звучит в устах Венти, как пощечина.        Барбара отдергивает руку и, тихо всхлипнув, убегает.        Венти, глядя ей вслед чуть светящимися глазами, тихо шепчет благословение — и возвращается в таверну. В эту ночь, как и во все предыдущие, единственной красавицей в его объятиях будет лира. ***        Рассвет Венти встречает в компании Путешественницы. На утесе Звездопада свежо и тихо. Легкий ветерок разносит тонкий аромат сесилий, разбавляя исходящий от барда запах вина. Венти в последний раз прикладывается к бутылке и с сожалением отставляет пустой сосуд в сторону. На обратном пути стоит занести ее на винокурню, но это проблема будущего Венти.        — Почему ты не расскажешь ей? Вам обоим будет легко, — Люмин не первый месяц задается этим вопросом и, наконец, не выдерживает. — Рассказать всем, конечно, не выйдет, и все же…        — Не выйдет, — соглашается бард, болтая ногами над пропастью. — Кому-то придется соврать, кому-то — сообщить, что их это не касается. Лорд Барбатос стоит того, а как насчет Венти? Как насчет обычного мондштадского барда?        Люмин, опустив взгляд, кивает. Конечно, ради Барбатоса его монахиня пойдет на все. А вот на что решится Барбара ради Венти?        Соперничать с самим собой не бывает легко — особенно за сердце возлюбленной.        Венти растягивает губы в улыбке, делая вид, будто его меланхолия проиграла хмелю. Путешественница старательно делает вид, будто верит в этот спектакль, и Венти бесконечно ей благодарен.        В его руках сама собой возникает лира, и он легко перебирает тонкие струны.        — Я напишу об этом песню, — заявляет он, глядя на небосвод. Где-то там — созвездие Золотого Кубка, из которого Богу Ветров обязательно суждено испить. — И назову ее… «Молитва святым ветрам». When flowers bloom, when leaves sway, That is me who sings the songs of freedom, of the winds.