.

Жизнь увядает в последних движениях. Грубый ветер ломится в окно, порываясь выбить не только его, но и усилить мою мигрень. Разум становится все мягче, будто пластилин. Поднимаю руку из-под одеяла и трогаю лоб, что горячее лавы в вулкане, который вот-вот начнет извержение. Я понимаю, что еще немного, если я закрою веки, ставшие почти свинцовыми, я больше не увижу свет единственной горящей лампочки, которая иногда моргает. А мне даже не хватит сил ее заменить. И я больше не увижу очаровательные глаза, что однажды озаряли мою душу. Я не услышу нежный голос, что иногда звал меня во сне. И, пожалуй, так будет легче. Найдя в себе последние силы, я все-таки смог получше укрыться одеялом. Раньше мне казалось оно таким мягким, но сейчас стал грубее и тяжелее, словно было вовсе не ватное одеяло, а сугроб. Дыхание отдается хрипотцой в легких, в ушах стоит звон от него, раздаваясь в тишине комнаты эхом. Я погибаю изнутри и, кажется, это лучший вариант. И веки предательски закрываются. Дух выходит с последним выдохом. И единственное, что я услышал на прощание — растворение моей души. ******** Я блуждаю во тьме. Это больше похоже на вечный лабиринт или капкан, из которых нет путей спасения. Я лишь пытаюсь выбраться, кричать на помощь, увидеть свет — пускай это будет моей наградой. И награда внезапно пришла, только немного другая. Я увидел маленький мигающий свет неподалёку от себя, мой рассудок вначале не верил глазам, но я стремительно побежал вслед за светлячком. Догнав его, я попытался словить руками, однако мои прикосновения прошли мимо него. — Что ты делаешь? — вдруг раздался голос, я резко осознал, что его обладателем может являться этот светлячок. — Ты можешь говорить? — Конечно, я ведь тоже когда-то был живым. — Боже, я так рад, что я здесь не один. — облегченно ответил я, однако попытался еще раз прикоснуться к огоньку света. — Ты не сможешь до меня дотронуться. — Почему? Ты ведь здесь, передо мной. — Мы — души, заблудшие во мраке. Только живые могут друг до друга касаться. А когда ты пытаешься это здесь, я чувствую лишь легкий ветерок, — пояснил мне неизвестный. — Тогда почему твоя душа светится? — Твоя вообще-то тоже. — Но я бы видел это, она бы хоть немного освещала мне путь! — Ты не можешь увидеть свою душу, точно так же как и свой путь. Здесь нет путей, нет тропинок, нет стен. Только пустота, а ты разве не понимаешь этого? — голос стал чуть раздражённым. — Тогда ответь мне, как тебя зовут? Давай мы будем вместе бродить во мраке, так намного лучше, верно? — Нам не дадут много времени, я здесь довольно давно и встречал множество таких, кто даже не осознает своего местонахождения здесь, в прочем, как и ты. Пожалуй, не стоит говорить ничего о себе. — Ты такой нудный… — тихо проговорил я. Вдруг раздался громкий смех, исходящий от светлячка: — А ты думал, что пустота бывает веселой? Хм… Дайте-ка подумать, ты видно еще при жизни стремился к смерти? Сколько лет тебе, дитятко? — Я… я лишь хотел закончить свои страдания. — мне резко стало так стеснительно, наверное, если бы он мог меня увидеть, то увидел и красные щеки. — Настоящее страдание, — которое уже точно никогда не пройдет, — смерть. Если я нудный, то ты самый глупейший! — хохот стал еще зазорнее. — Да нет же! Если бы я только знал… — Никто никогда не узнает, насколько больно терять свою жизнь. А ты потерял, надеюсь, гордишься этим? Думал, что сможешь наблюдать как все оплакивают твою жалкую тушку, чтобы самоутвердиться? Да перестань… — Я не хочу тебя слушать! — крикнул я и убежал прочь. Я бежал, казалось, быстро, однако я не чувствовал ощущения скорости. В прочем, я ничего не чувствовал. И это есть жизнь мертвых? Это и есть та самая благодать, в которую так просится сердце, будучи еще живым. А от меня осталась только душа, что блуждает и будто бы не обретёт покой. Покой — не смерть, а что-то иное, то, что я не пойму уже никогда. Я стал замечать, что воспоминания становятся все более расплывчатыми, я помню на данный момент всего пару эпизодов своей оставшейся жизни. Я начал замечать все больше, как на душе одиноко и грустно. Хотелось вырваться из вечной тьмы, из оков мрака, который привязал мой дух к себе. Я не хочу принадлежать темноте. Я хочу очнуться, выбраться из лабиринта, и понять, что я живой, что я могу дышать. Но вместо исполнения желаний, я пошел в неизвестную даль, что будет меня ожидать в конце всегда. Даже если я перестану хотеть ее ожидания. Хотя разве у меня могут быть желания прямо сейчас? Разве я могу что-то изменить? ******** За время моего существования здесь, я почти привык. Нет счета времени, я не могу и торопиться. Сердце не бьется от волнения, любви или грусти, к слову, оно вообще не бьется. Я потерял сознание и свои воспоминания, даже те фрагменты, что некоторое время меня делали более одиноким. Я даже какое-то время надеялся встретить еще светлячки душ, однако вера и всякая надежда так же исчезли. Даже встречая кого-то, я легко их терял, будто так было задумано. Но вот передо мной появился маленький огонёк. Совсем крохотный, я еще не видел таких. — И как же ты здесь оказался? — Я. Я не хочу здесь быть! — сквозь слезы проговорил обладатель души, а голос совсем детский и такой невинный. — Ты еще совсем ребенок? Сколько тебе? — я, будто впервые увидев огонёк, пытался прикоснуться к нему, оказать хоть какую-то помощь, но все здесь, как обычно, бессмысленно. — Я не помню… я ищу маму… — голос стал еще более растерянным. — Мне кажется, ты ее не увидишь… — огорченно произнес я, каждое слово застревало комом в горле. — Нет! Ты врешь! Вы все врёте! — сказал светлячок и побежал прочь от меня. — Подожди! Я хочу помочь, мы можем быть вместе! — кричал я, пытаясь догнать душу. Но все тщетно. Душа исчезла, словно и не было никого больше. А я остался здесь. Мы заблудшие души во тьме Нет уже шанса на спасение. Жизнь улетела и память о ней, Подарит нам еще огорчение. Я безумно хочу вернуться В мир, где есть небо и ветра. Но уже никак не проснуться, А моя душа сгорает дотла.