Часть 1

Пыльный грузовик дернулся и заглох, выплевывая в серый, влажный воздух клубы едкого дыма. Александр, или просто Шура, спрыгнул с борта, стараясь не поскользнуться в вязкой, чавкающей грязи. Патриотические лозунги, еще недавно гремевшие в его голове, теперь казались нелепой, чужой песней на фоне низкого, утробного рокота где-то вдалеке – не грома, но чего-то гораздо более зловещего. Это был фронт. Не тот, что на плакатах, не тот, о котором пели в песнях. Здесь не было чистого снега или героических порывов, только грязь, запах сырости, пороха и чего-то еще, приторно-железного, что щекотало ноздри. Вокруг сновали люди в застиранных, выцветших шинелях, их лица были серыми, уставшими, покрытыми многодневной щетиной. Никто не улыбался. Никто не встречал. И уж точно никто не смотрел на Сашу с тем восхищением, которое ему обещала пропаганда, говоря о молодых защитниках Родины. Здесь он был просто еще одним, одной единицей в бесконечной, безликой очереди на мясной конвейер войны. Его новенькая, еще не пропитавшаяся гарью шинель и блестящие сапоги кричали о его неопытности, словно маяк для всех, кто уже был здесь месяцами. Его толкнули в узкий, грязный окоп. Стены его были укреплены сырыми бревнами, пол — жидкое месиво из глины и воды. Холод пробирал до костей, несмотря на тонкие лучи ноябрьского солнца, пробивавшиеся сквозь облака. В одном из углублений, под криво сколоченным навесом, сидели несколько бойцов. Один из них, худощавый парень лет двадцати двух, с вечно полузакрытыми глазами, нехотя поднял на Сашу взгляд. Его гимнастерка висела на нем мешковато, а на голове сидела не по размеру большая пилотка. — Новенький? — хрипло спросил он, отставляя в сторону дымящуюся кружку с чем-то похожим на чай. — Ишь, напомаженный какой. Из штаба, что ли? Или с учебки? Не смотри так на нас, герой. Здесь всем не до парадов. Да и парадов таких нет, чтобы посмотреть было. Саша сглотнул, пытаясь выдавить из себя уверенный ответ, но голос подвел. — Александр... — пробормотал он. — Из призыва. Парень хмыкнул, возвращаясь к кружке. — Дмитрий. Ну что ж, Шура. Добро пожаловать, значит. В наш уютный курорт. Митя сделал большой глоток из кружки, потом протянул её Шуре. — Пей. Тебе еще привыкать к местному колориту. Здесь все вкусы притупляются, кроме одного – страха. Но и к нему привыкаешь. Шура нерешительно взял теплую, щербатую кружку. Из нее пахло жженым сахаром и чем-то травяным. Он отпил – горько, терпко, но тепло. — Спасибо, — пробормотал он, возвращая кружку. — А что это... так грохочет? Митя криво усмехнулся, глядя куда-то поверх головы Шуры, на серое небо, которое уже начинало темнеть. — Это немцы. Здороваются. У них сейчас ужин, видимо. А наши, соответственно, отвечают на любезность. Привыкай. Если оно далеко, значит, не твоё. Если близко – ну, тогда уже поздно привыкать. Один из бойцов рядом, низенький, с морщинистым лицом, несмотря на молодость, сонно промычал: — Пусть лучше здороваются. Хуже, когда молчат. Вот когда молчат, тогда и жди сюрпризов. Шура поежился. Слова Мити резали слух своей будничностью, их тон был лишен всякой бравады, которой он так напитался дома. На картинках в газетах солдаты всегда выглядели браво, с горящими глазами, а их речи были полны высоких слов. Здесь же... здесь было просто холодно, грязно и как-то очень обыденно страшно. Надвигались сумерки, принося с собой промозглый холод и еще большую тревогу. Митя встал, разминая затекшие ноги, и взглянул на Шуру. — Ладно, герой. Сейчас распределят. Ты, наверно, со мной в расчете будешь. Наводчиком, поди. Глаза пока еще не замылились. — Он хлопнул себя по боку, где висела потертая кобура. — Тут тебе не пропаганда. Тут надо быстро соображать и не тупить. Твои лозунги быстро проветрятся. А вот спину прикрывать – это да, это святое. Шура почувствовал легкое жжение в груди – то ли от кружки, то ли от слов Мити. Распределение оказалось быстрым и без лишних слов. Шуру действительно определили в отделение Мити, вторым номером к пулемету, который выглядел таким же измученным, как и все вокруг. Первая ночь в окопе стала для Шуры настоящим испытанием. Холод пробирал сквозь шинель, земляной пол был жестким и влажным. Каждый шорох в ночной тишине казался шагами врага, каждое далекое уханье – направленным прямо на него. Он то и дело вздрагивал, хватался за свою винтовку, которую ему выдали вместе с парой подсумков. — Не дрожи так, — прошептал Митя, который сидел рядом, прислонившись к стене окопа. — Зубы стучат, как затвор у пулемета. Костер разжигать нельзя, немцы засветят. Терпи. Самые лютые, они поначалу, потом привыкнешь. Митя протянул ему маленький кусочек сухаря, который достал откуда-то из-за пазухи. — Держи. Хоть что-то. С непривычки желудок будет бунтовать. Шура жадно схватил сухарь. Он был черствый, но сладковатый привкус зерна показался ему пищей богов. Они просидели так до самого рассвета, время от времени меняясь на коротком посту. Митя показал ему, куда лучше не соваться, где мины, а где "нейтралка" за проволокой, из которой никто обычно живым не возвращается. Он говорил тихо, без пафоса, но каждое его слово было весомым, пропитанным горьким опытом. Следующие несколько дней слились для Шуры в череду однообразных, тяжелых обязанностей. Они рыли новые ходы, укрепляли брустверы , таскали ящики с патронами и бинты. Руки Шуры быстро покрылись мозолями, а спина ныла от постоянного напряжения. Он пытался заговаривать с Митей о том, что они "готовятся к великой битве за Родину", или о том, как важно "показать врагу силу духа". Митя лишь усмехался, время от времени поплевывая в грязь. — Какая битва? — как-то отмахнулся он, когда Шура в очередной раз завел свою патриотическую речь, сидя с ним в ночной засаде. — Здесь каждая минута – битва. За себя. За сухарь. За то, чтобы кусок свинца не прилетел туда, куда не надо. А сила духа... — Митя выплюнул комок табака. — Сила духа – это когда ты три дня не спал, а всё равно глаза пялишь в темноту, чтобы товарища не подставить. А не когда горланишь песни. Песни потом, на том свете споешь. Он придвинулся ближе, показывая Шуре, как правильно держать пулемет, как целиться, чтобы не промахнуться. — Вот смотри, Шура. Когда немчура попрет, не зевай. И не бойся. Страх потом придет. А сейчас – просто делай, что умеешь. И всегда смотри по сторонам. Они хитрецы. Шура впитывал каждое слово, чувствуя, как его идеалистическая броня медленно, но верно трескается под давлением реальной, неприукрашенной войны. Он уже не так часто вспоминал лозунги. Теперь в его голове были только практические наставления Мити, да тягучее, липкое чувство тревоги. Над их позициями то и дело пролетали вражеские самолеты, и каждый раз сердце Шуры замирало, пока Митя спокойно, почти равнодушно, провожал их взглядом. Однажды ночью, когда они сидели на дежурстве, Митя тихо запел старую, немного грустную песню о девушке и расставании. Голос у него был хриплый, но мелодия звучала тепло и человечно. Шура слушал, и ему вдруг стало невыносимо тоскливо по дому, по матери, по мирному небу, где не было этой постоянной угрозы. — Откуда ты ее знаешь? — шепнул он. — Бабушка пела, — ответил Митя, не отрывая взгляда от горизонта. — До войны... Его голос оборвался, и они снова погрузились в тишину, нарушаемую лишь далекими взрывами. Но Шура почувствовал, что в эту минуту они стали чуть ближе, чем просто товарищи по оружию. Митя, казалось, наконец приоткрыл ему маленькое окошко в свою дофронтовую жизнь. За несколько дней до первого большого боя, когда вокруг уже не умолкал артиллерийский гул, а воздух дрожал от непрерывных разрывов, Митя вдруг стал необычайно серьезным. — Смотри, Шура, — сказал он, протягивая ему свой нож. — Это мой. Держи. На всякий случай. Но лучше им никого не режь. Грязь это. Шура взял тяжелый, холодный нож, не понимая. — Зачем? — А вдруг... — Митя не договорил, лишь махнул рукой. — Просто держи. И слушай команды. И помни: я рядом. В ту ночь грохот усилился. Небо на востоке заалело не от рассвета, а от огненных вспышек. Земля под ногами дрожала, и каждый солдат в окопе знал: утро не будет мирным. Это была не просто "утренняя серенада" немцев, это было начало чего-то большого и страшного. *** Утро действительно не было мирным. Оно взорвалось. Первой прилетела адская канонада . Земля под ногами заплясала, словно живая, осыпая их грязью и камнями. Разрывы были такими мощными, что Шуре казалось, будто его легкие сейчас лопнут. Он сжался в комок на дне окопа, закрыв голову руками, пытаясь спрятаться от этого всепоглощающего, оглушительного ужаса. Звон в ушах был невыносим, а воздух наполнился едким запахом пороха и паленой земли. — Пулемет! — услышал он сквозь грохот рев Мити. — Поднимай! Быстро! Шура поднял голову. Лицо Мити было напряженным, но он действовал с поразительной, почти механической четкостью. Он уже занял позицию за пулеметом, поправляя ленту с патронами. — Целься, Шура! Вспомни, чему учил! — крикнул Митя, когда грохот немного стих, сменяясь треском автоматов и криками. Подняв голову над бруствером, Шура увидел их. Волны серых фигур, бегущих через изрытое поле. Нацисты. Они были так близко, что Шура мог различить их шлемы, винтовки, искаженные криком лица. Сердце заколотилось бешено, отдаваясь тупыми ударами в висках. Руки не слушались, тело оцепенело от животного ужаса. Он пытался поднять винтовку, но она казалась неподъемной. Митя уже стрелял, длинными очередями, заглушая остальной шум. Гильзы сыпались под ноги Шуре горячим дождем. Он видел, как немецкие солдаты падали, словно подкошенные, но на их место сразу же вставали другие. Рядом с ними упал один из их товарищей, его тело дернулось, а из груди потекла темная струйка. Шура почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Давай, Шура! Огонь! По флангу! — голос Мити был резким, но Шура уловил в нем нотки почти отчаяния. Он сжал винтовку, приложился к прикладу. Перед глазами все расплывалось, прицел дрожал. Ему казалось, что он стреляет в пустоту, в ничто. Но Митя продолжал кричать, направляя его, поддерживая свой беспорядочный, но постоянный огонь. Он был для Шуры единственной точкой опоры в этом безумном хаосе. Шура видел, как Митя, несмотря на свой молодой возраст, двигался с опытом ветерана – менял магазин, быстро корректировал прицел, отстреливался из пистолета, когда пулемет ненадолго замолкал. В какой-то момент один из немцев метнул гранату. Она приземлилась слишком близко. — Ложись! — Митя с силой толкнул Шуру на дно окопа, накрывая его своим телом. Оглушительный взрыв. Земля осыпалась на них сверху. Звон в ушах усилился. Шура поднял голову, чувствуя на себе вес Мити. — Ты в порядке? — хрипло спросил Митя, отталкиваясь. Его лицо было перепачкано грязью, но глаза горели решимостью. Он снова схватился за пулемет. — Еще идут! Этот бой казался бесконечным. Свист пуль, разрывы снарядов, крики раненых, запах крови и жженой плоти – всё это обрушилось на него оглушительной волной. Его руки тряслись, он едва держал винтовку, стреляя вслепую. Он видел, как рядом падали люди, слышал их предсмертные хрипы. Когда все стихло, Шура лежал в грязи, насквозь мокрый от пота и земли, его рвало прямо в окоп. Митя подошел, присел рядом, не говоря ни слова. Он протянул Шуре флягу с водой. — Выпей. Немного поможет. Шура сделал несколько глотков, откашлялся. Его глаза, еще недавно полные наивного огня, теперь были испуганными и полными отвращения. — Это... это не так, как поют, Митя, — прошептал он, едва сдерживая слезы. — Это... это просто... убийство. Митя тяжело вздохнул. Его усталые глаза смотрели вдаль, на серую полосу деревьев, откуда недавно велся огонь. — Конечно, не так. Никто тебе правду не расскажет, пока сам не увидишь. Теперь ты знаешь. Теперь будешь жить. Если повезет. А лозунги... лозунги для тех, кто там.. далеко. А здесь, Шура, здесь только одна правда: или ты, или тебя. И никаких благородных дел, кроме как прикрыть спину своему. Шура сидел, обняв колени, и чувствовал, как нутро выворачивает наизнанку. Его рвало до спазмов, до рези в животе. Каждый судорожный выдох сопровождался всхлипом. Руки тряслись так сильно, что он едва мог удержать флягу. Рядом, метрах в десяти, лежало то, что еще недавно было человеком. Солдат, которого Шура видел утром – тот самый, низенький, с морщинистым лицом. Теперь его тело было неестественно изогнуто, а брюхо вспорото осколком, сквозь порванную гимнастерку вывалились внутренности, похожие на мокрые синие колбаски. Из широкой рваной раны на боку еще сочилась кровь, перемешиваясь с глиной. Глаза солдата были широко распахнуты и смотрели в пустое, грязное небо. Митя, бросив взгляд на убитого, лишь сплюнул. — Васька. Домой не доехал. А говорил, что дочку недавно видел, во сне. Он поднялся, подошел к пулемету, проверил ленту. Его движения были лишены той резкости, что Шура видел в бою, теперь в них чувствовалась лишь изможденная усталость. Митя подобрал валявшуюся рядом немецкую каску, помятую, с дыркой от пули, и пнул ее носком сапога. — Ничего, Шура. Бывает. Сегодня он, завтра... ну, ты понял. Митя небрежно обтер руки об грязную шинель. Он, казалось, не замечал ужаса на лице Шуры, или просто привык к нему. Его равнодушие было страшнее самой смерти, оно означало, что такое здесь – норма. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая изрезанный снарядами горизонт в кроваво-оранжевые тона. Над полем тянуло тяжелым запахом гари, пота и смерти. В нескольких метрах от них, скрючившись у обломка бревна, стонал раненый. Его крики были слабыми, но пронзительными, как вой брошенной собаки. Митя посмотрел на него. — До утра не дотянет, — буднично сказал он, хотя в его голосе слышалась еле уловимая хрипота. — Федор. Ему бы морфий, да откуда? Наши медики сейчас только за самых легких цепляются. Шура с трудом отлепил себя от земли. Его ноги были ватными, а живот продолжал сводить. Он поплелся к стонущему Федору. Тот лежал, уткнувшись лицом в грязь, одна нога была неестественно вывернута, а вторая... Шура с ужасом увидел, что от второй ноги осталась лишь окровавленная, размозженная культя, из которой торчали обломки костей, а плоть была разорвана в клочья. На гимнастерке Федора расплывалось огромное темное пятно. — Федор... — прошептал Шура, наклоняясь. Раненый застонал, поднял мутный, невидящий взгляд. Его губы дрожали. — Воды... — прохрипел он. — Мама... Митя подошел, молча опустился на колени. Он достал свою флягу, дал Федору немного воды. Тот жадно прильнул к ней, но большая часть пролилась по подбородку. — Держись, браток, — сказал Митя. В его голосе прозвучало что-то, чего Шура раньше не слышал – нежность, отчаяние. — Медики скоро будут. Но в их глазах не было надежды. Шура знал, что медики не придут. Не за Федором. Федор затих через несколько минут, его последнее дыхание было легким всхлипом, который затерялся в шуме далекой стрельбы. Митя медленно закрыл его остекленевшие глаза, потом перекрестился. Жест был почти автоматическим, неосознанным. — Вот так, Шура, — прошептал он, вставая. — Вот тебе и вся война. Патриотизм, долг... Здесь, Шура, смерть – единственная истина. А все остальное – пыль. Шура смотрел на мертвого Федора, потом на Митю. В его глазах больше не было романтической дымки. Только тяжелая, липкая, непередаваемая боль и пустота. Он больше не думал о лозунгах. Он думал о том, что Митя был прав. И что его мир, его юность – всё это только что умерло вместе с Федором в этой холодной, грязной траншее. *** Следующие недели слились в бесконечную череду однообразных, мучительных дней и ночей. Бои вспыхивали и затухали, оставляя после себя новые воронки , новые тела и еще большее отупение в глазах. Шура привыкал. Привыкал к запаху смерти, к вкусу горелого пороха во рту, к постоянному гулу в ушах от взрывов. Привыкал к тому, что вчерашний сосед по окопу сегодня мог быть лишь безжизненным куском мяса в грязи. Его идеализм испарился полностью, оставив после себя лишь язвительную горечь и усталость. Теперь он не задавал вопросов о благородстве, лишь о том, когда принесут следующий паек и хватит ли воды. Его руки стали крепче, движения точнее. Он научился быстро перезаряжать пулемет, чистить его с закрытыми глазами, различать свист разных мин и снарядов, чтобы знать, когда прижиматься к земле. Этому всему научил его Митя. Митя стал его тенью, его защитником, его единственным звеном с реальностью, где еще хоть что-то имело смысл. В каждом бою он чувствовал спину Мити, слышал его короткие, отрывистые команды, видел его глаза, и это было единственное, что не давало ему окончательно сойти с ума. Они делили всё: последний сухарь, скудный табак, короткие минуты тишины, когда можно было просто посидеть рядом, прислонившись друг к другу спинами, и не говорить ни слова. Иногда Шура начинал говорить о доме, о матери, о том, как хорошо было до войны. Митя сначала слушал молча, потом мог буркнуть что-то вроде: "Хватит, Шура, не раскисай. Домой еще доехать надо, а там посмотрим". Но Шура знал, что Митя слушает. И сам иногда, очень редко, вспоминал что-то из своей прежней жизни – как рыбачил с отцом, или как мать ругала его за разбитое окно. Эти короткие, обрывочные воспоминания были как глоток чистого воздуха в заплесневелом подвале, напоминая, что когда-то они были обычными парнями, а не машинами, выживающими среди пуль. Однажды, когда они сидели в затишье, Митя заметил, что Шура увлеченно что-то чертит палочкой на мокрой земле. — Что там, художник? — спросил Митя, подходя ближе. Шура смутился, попытался стереть рисунок ногой. Это был грубоватый, но узнаваемый силуэт деревенского дома, рядом с ним – высокий тополь. — Да так... дом свой вспоминаю. Митя на мгновение замолчал, глядя на рисунок. В его глазах что-то мелькнуло – тоска, может быть. — Тополь вон какой кривой получился, — буркнул он, но без обычной своей едкости. — Мой тоже был кривой. Большой такой. Дед сажал. И в этой минуте, в этом нелепом рисунке на грязи, была какая-то хрупкая, почти забытая нежность. Это был тот самый "последний свет", что Шура, не осознавая того, нес в себе, и который, возможно, не давал Мите полностью раствориться в циничной бездне фронтового существования. Но война не знала ни нежности, ни тишины. Затишья были лишь прелюдией к новым вспышкам ада. Командование постоянно требовало продвижения, метр за метром, ценой жизней, которых никто уже не считал. Их бросали в мясорубку снова и снова. Шура научился убивать. Без лишних эмоций, без колебаний. Он видел, как падают немцы, и понимал, что если не он, то они. Эта мысль стала единственной движущей силой. Митя менялся тоже. Его шутки становились еще более черными, а взгляд – еще более опустошенным. Он стал более замкнутым, и Шура понимал, что где-то глубоко внутри Митя уже сломался. Но держался. Держался ради Шуры, ради того, чтобы у этого молодого пацана был хоть кто-то, кто не бросит его в этой адской кутерьме. Однажды Митя, вернувшись с разведки, был бледен как смерть. Он достал флягу, сделал большой глоток. — Видел, Шура, — хрипло сказал он. — Такое... что лучше бы и не видел. Бабы... дети... Он не договорил, лишь стиснул зубы. Шура не стал спрашивать. Он видел это выражение на лицах многих, кто возвращался из таких "разведок". Он знал, что там, за линией фронта, есть вещи гораздо страшнее пуль. Однажды ночью, когда они вдвоем сидели на посту, над головой пролетел очередной снаряд, где-то вдалеке прогремел взрыв. — Митя... — Шура нарушил долгую тишину. — А если мы... если не доживем? Митя посмотрел на него, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула нежность, прикрытая усталостью. — Значит, так тому и быть, Шура. Главное... — он протянул руку и слегка сжал плечо Шуры. — Главное, чтобы ты не забыл, что там, до всего этого говна, мы были... людьми. И чтобы ты не стал такой мразью, какой она нас тут делает. Понял? Шура кивнул, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. В этот момент он понял, что Митя – это не просто товарищ. Это его семья. Его брат. И что потерять его будет равносильно смерти. Он не знал, насколько пророческими окажутся эти слова Мити, и как скоро ему придется на себе испытать всю их горькую правду. *** Шли дни, переходящие в недели. Зима сменилась промозглой весной. Грязь стала еще глубже, а сырость пробирала до костей. Вести с других участков фронта иногда давали надежду на скорое завершение, но здесь, в их окопах, война казалась бесконечной и безжалостной. Каждая новая атака, каждый обстрел забирали жизни, не разбирая, кто герой, а кто просто не успел пригнуться. Их полк получил приказ взять очередной укрепрайон . Митя хмурился, глядя на карту – позиция была неудачной, открытой, с малыми шансами на успех. — Опять на убой гонят, — пробурчал он, подтягивая ремень пулемета. — Чтоб им там, в штабе, самим так в атаку ходить, ёб твою мать. Шура лишь кивнул. Он уже не питал иллюзий. Всякий раз, когда приходил такой приказ, он про себя прощался со своей короткой жизнью. Единственное, что еще держало его, это Митя. Их глаза встречались, и в этом взгляде было понимание: "Мы вместе. Идем до конца". Когда прозвучал сигнал к атаке, они поднялись из окопа вместе со всеми, под оглушительный вой «Катюш», рвущихся вперед танков и крики "Ура!". Не успели они пробежать и десятка метров, как земля вокруг них начала вздыматься фонтанами грязи и металла. Немцы отвечали шквальным огнем. Пули свистели, словно злые пчелы, разрывая воздух. Шура бежал, низко пригнувшись, держа свою винтовку наизготовку. Он видел, как рядом падали люди, слышал их короткие, обрывающиеся стоны. Сердце колотилось в груди, но он бежал, чувствуя, как Митя, не отставая, держит свой пулемет, отстреливаясь на ходу. Они достигли небольшого холма, когда Митя вдруг остановился. Немецкая очередь прошила воздух прямо перед ним. — За мной! — крикнул он, падая на землю и стреляя навскидку. — Прикрой! Шура бросился за ним, укрываясь за неровностью почвы. Они оказались под перекрестным огнем. Из пулеметного гнезда, откуда-то слева, по ним били без остановки. Поднять головы было невозможно. — Сука! — выругался Митя, пытаясь рассмотреть источник огня. — Не достать, мать твою! Он вдруг резко дернулся. Его левая рука дернулась, будто его дернули за нитку. На шинели, чуть ниже лопатки, расплылось темное пятно. — Ранило! — крикнул Шура. — Хуйня! — огрызнулся Митя, стискивая зубы, но его лицо побледнело. — Царапина. Смотри, Шура, нам надо подавить эту тварь. Иначе тут и ляжем. Он указал на пулеметное гнездо. В его глазах горела отчаянная решимость. — Я отвлеку. А ты... ты ползи правее. Там овраг. Зайди с фланга и кидай гранаты. Понял? Шура отрицательно замотал головой. — Нет! Ты не можешь! С раной... — Молчать! — Митя перебил его жестким тоном, которого Шура от него никогда не слышал. Он сжал зубы, явно преодолевая боль. — Это приказ! Иначе мы оба тут сдохнем, как собаки. Я... я прикрою. Иди! В его глазах была мольба, но и стальная воля. Шура понял, что спорить бесполезно. И что это может быть последний раз, когда он видит Митю живым. Сквозь звон в ушах он услышал, как Митя открыл шквальный огонь по пулеметному гнезду. Его пулемет захлебывался, выплевывая очереди, которые лишь ненадолго прижимали немцев к земле. Шура пополз, чувствуя, как дрожит земля от взрывов, а его сердце колотится, как сумасшедшее. Каждое движение давалось с трудом. Он слышал, как пулемет Мити продолжал работать, отвлекая весь огонь на себя. Знал, что Митя платит за его шанс. Когда он наконец добрался до края оврага, у него в руках было всего две гранаты. Он выглянул из укрытия и увидел пулеметное гнездо. Почти сразу же Митин пулемет замолчал, это сильно настораживало. В ту же секунду из пулеметного гнезда ударила очередь, срезавшую траву прямо перед Шурой. "Нет!.. Нет!" — пронеслось в голове. Не раздумывая, Шура выдернул чеки из обеих гранат и метнул их. Они упали точно в цель, и через мгновение раздались два глухих взрыва, сопровождавшиеся криками. Пулеметное гнездо замолчало. Шура, не обращая внимания на свист пуль, вскочил и побежал обратно. Он бежал к тому месту, где оставил Митю. Земля была изрыта, из подбитой траншеи валил дым. "Митя! Митя!" — кричал он, но его голос тонул в грохоте боя. Он добрался до холма, туда, где Митя прикрывал его. Место было пустым. Лишь смятая трава, гильзы и красное пятно на земле. Никого. Мити не было. Мир Шуры рухнул. Всякий смысл исчез, сменившись холодной, всепоглощающей паникой. Он озирался по сторонам, отчаянно ища, зовя, но вокруг был лишь хаос и чужие лица. Отчаяние сдавило горло. "Нет... не может быть... он не мог..." Словно в тумане, он отступал вместе с остальными, чья атака теперь казалась лишь безумным рывком в пустоту. Он не видел ничего, не слышал никого, кроме глухого биения крови в висках и пустого, ноющего места в груди, где еще недавно был Митя. Он брёл обратно, к своим окопам, каждый шаг давался с невероятным трудом, как будто его тащили по дну глубокой пропасти. Сердце казалось вырванным, а душа — истерзанной. Добравшись до своего участка окопа, Шура едва держался на ногах. Он упал на дно, уткнувшись лицом в грязную стену, и замер. Ему хотелось кричать, выть от боли и пустоты, но не было сил даже на это. "Его больше нет... Его нет..." — эта мысль буравила мозг. — Ты чего там, Шура, нюни распустил? — раздался хриплый голос совсем рядом. Шура резко поднял голову. Перед ним, прислонившись к стене окопа, сидел Митя. Его гимнастерка была сорвана с плеча, спина перепачкана землей и кровью, но он сидел. Живой. В его глазах, несмотря на боль, читалось привычное ворчливое выражение. — Что уставился? Думал, что ли, что я так просто сдохну? Хуй им всем! Шура не мог поверить своим глазам. Его Митя. Живой. Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком, глаза обожгло слезами. Он бросился к Мите, обнимая его с такой силой, будто хотел вжать в себя, убедиться, что он реален, не призрак. — Митя! Я думал... я думал ты... — слова застревали в горле, прерываемые всхлипами. Слезы текли по его грязным щекам. Митя недовольно поморщился, но не оттолкнул его, лишь слегка похлопал по спине здоровой рукой. — Да успокойся ты, блять, драматурга нашел. Ранило, да. Но жить буду, не дождетесь. Ты чего ревешь-то, как баба? Но в его голосе, сквозь ворчание, Шура услышал что-то другое. Еле уловимое облегчение. И, может быть, даже небольшую, скрытую радость от такого проявления чувств. Митя, живой, хоть и раненый, был здесь. И этот "последний свет" вновь разгорелся, ярче, чем когда-либо. Шура понимал, что никогда не отпустит его. — Доставай аптечку, Шура, — хрипло выговорил Митя. — И нитку с иглой... Спирт, если есть. Шура с ужасом смотрел на рану. Кровь натекла на землю. Ранение было глубоким, пуля прошла навылет, оставив входное и выходное отверстие. Мясо вокруг было рваным и черным от пороха. — Может, я позову медика? — пролепетал Шура, его голос дрожал. — Позвать? — Митя оскалился, выплюнув сгусток крови. — Они сейчас за другими бегают, кто поважнее. А нас тут не жалеют. Быстро, блять! Делай, что говорю! Шура, дрожащими руками, достал из вещмешка Мити небольшую солдатскую аптечку. Там был йод, бинты, несколько таблеток и ржавая, но острая игла с толстой ниткой. Он нашел бутылочку спирта. Митя, скрипя зубами, сдернул с себя гимнастерку. Его спина была грязно-кровавым месивом. — Налей спирт, Шура. Прямо на рану. Побольше. И себе налей, выпей. Тебе понадобится. Шура выполнил приказ. Когда он лил спирт на рану, Митя резко втянул воздух, стиснул зубы и захрипел от боли. Шура чувствовал запах спирта и крови. Ему снова хотелось блевать. Он выпил глоток обжигающего спирта, и горло обожгло. — Теперь игла. — Митя, стиснув в зубах бинт, указал Шуре, как вставить нитку. — Делай, как умеешь. Главное — стяни, чтобы не разошлось. И чтобы не загноилось. Шура, бледный как смерть, дрожащими руками начал зашивать рану. Каждый стежок был пыткой. Игла с трудом проходила сквозь плоть, а Митя, стиснув зубы, лишь иногда тихо стонал, но не кричал. Его тело напрягалось от боли, и Шура видел, как его мышцы сводит судорогой. Кровь смешивалась с потом и грязью, пачкая его собственные руки. Это было хуже, чем видеть смерть других. Это было видеть, как твой друг медленно, сознательно, рвет свою плоть, чтобы выжить. Когда последний стежок был сделан, Шура перетянул рану бинтом. Его самого трясло крупной дрожью. Он бросил иглу в грязь. — Всё... — прошептал он. Митя тяжело откинулся на стену окопа. Его глаза были закрыты, но дыхание выровнялось. — Молодец, Шура... — прохрипел он, открывая глаза. В них, несмотря на боль, мелькнула гордость. — Ничего... прорвемся... Он пролежал так несколько часов, неподвижно, лишь иногда открывая глаза, чтобы взглянуть на Шуру. А Шура сидел рядом, не отходя ни на шаг. Он понимал, что этот день изменил его навсегда. И что Митя, выживший после такой раны, стал для него еще более драгоценным. Этот "последний свет" не погас, но теперь Шура знал, какой ценой Митя держит его зажженным. *** Сшитая кое-как рана Мити заживала медленно, но верно, постоянно напоминая о себе ноющей болью. Шура заботился о нем с фанатичным рвением, словно оберегая последнюю драгоценность. Он делил с ним свой паек, следил, чтобы тот пил воду, менял повязки, хоть и неловко, но с огромной тщательностью. Митя ворчал, отмахивался, говорил, что он "не барышня, чтобы его так обхаживать", но Шура видел, как в его глазах вспыхивает благодарность. Эта рана стала не только их общей болью, но и невидимой нитью, связавшей их еще крепче. Митя быстро вернулся в строй. На войне не было места для раненых, если они могли стоять на ногах и держать оружие. Его движения были чуть скованнее, но точность и хладнокровие остались прежними. Зато Шура стал другим. Если раньше он просто делал то, что велел Митя, то теперь он предвосхищал его желания, читал его мысли по одному взгляду. Он стал быстрее, злее, еще беспощаднее к врагу, и ни разу не упускал из виду Митю, прикрывая его спину с утроенной силой. Он чувствовал, что отныне его жизнь принадлежит не только Родине, но и Мите, который спас его от ужаса одиночества. Дни перетекали в недели. Их перебрасывали с участка на участок. То они штурмовали разрушенные деревни, полные мин-ловушек и засевших в домах фашистов, то оборонялись в богом забытых траншеях под артиллерийским дождем, превращающим землю в кровавое месиво. Шура научился не просто убивать, а выживать. Он видел, как немецкий солдат пытался притвориться мертвым, и без колебаний добивал его. Он видел, как от голода и жажды люди готовы были драться за крошку хлеба. И ничто уже не вызывало у него отвращения – только тупое, глухое принятие жестокой реальности. Митя тоже изменился. Его шутки стали еще чернее, а его взгляд — еще более тяжелым. Иногда Шура ловил его взгляд, устремленный куда-то вдаль, и понимал, что Митя видит там не будущее, а призраков прошлого, мертвых товарищей, невыносимые картины, которые война навеки впечатала в его память. — Как думаешь, Митя, — спросил как-то Шура, когда они сидели в полном мраке, ожидая рассвета, — скоро конец? Митя сплюнул. — Какой нахуй конец, Шура? Он для нас уже настал, когда мы сюда приехали. А война... война закончится, когда все сдохнут. Или мы их, или они нас. Иначе никак. Но он продолжал воевать, каждый день, каждый час, словно исполняя какую-то страшную клятву. И Шура знал, что это не патриотизм, не долг. Это была их общая обреченность и их общая дружба, которая связывала их сильнее, чем любые приказы. В одну из таких ночей, когда наступило редкое затишье, Митя достал из вещмешка помятый кусок газеты. На нем была полустертая фотография девушки с косой и улыбкой. — Моя жена, Верка. — хрипло сказал он, протягивая Шуре. — Умерла в эвакуации, от тифа. Так и не увидел. А ждал, блять, письмо от нее. Голос его дрогнул. Шура видел, как Митя пытается сдержать ком в горле. Это была единственная слабость, которую он когда-либо видел в своем друге. — Я... я ей писал, — прошептал Митя. — Что живой. Что скоро вернусь. А она... Шура молча вернул ему газету. Он понимал эту боль. Боль от потерь, которые никто не мог восполнить. Это была их общая война – не только с немцами, но и с призраками, с воспоминаниями, с чувством вины за то, что ты жив, а кто-то нет. Весна наступала, принося с собой не только грязь, но и надежду. Слухи о продвижении Красной Армии, о взятых городах, долетали до их окопов. Некоторые солдаты, старые вояки, начинали тихо, осторожно мечтать о доме. — Вот вернусь, — как-то сказал один из них, — женюсь, детишек нарожаю. — И забудешь про этот ад, — добавил другой, иронично. Митя слушал их, лишь криво усмехаясь. — Какие детишки, Серёг? Ты сначала доживи. А там посмотрим, не разучился ли ты вообще с бабами разговаривать. После такого-то. Шура чувствовал, что Митя не верит в будущее. Он жил одним днём, одной минутой. И эта его неверие передавалось Шуре. Он тоже не мог представить себя после войны. Что делать? Куда идти? Что вообще осталось от того Саши, который верил в лозунги? Они были на передовой. Их роту бросали в самые отчаянные атаки, чтобы прорвать очередную линию обороны. С каждым днем сопротивление врага становилось яростнее, отчаяннее. Каждый метр земли был пропитан кровью. В воздухе висело напряжение последних усилий, предчувствие конца, который обещал быть еще более кровавым, чем все, что было раньше. Однажды, когда они ждали приказа к очередной атаке, Митя посмотрел на Шуру, и его взгляд был необычайно серьезен. — Слушай, Шура, — сказал он, понизив голос. — Если... если что, ты помни, что я тебе говорил. Не становись, блять, таким, как... как все здесь. Ты другой. Ты... ты чище. Шура почувствовал холодок в груди. Митя никогда раньше не говорил так. — О чем ты, Митя? — голос Шуры был хриплым. — Мы... мы вместе до конца. Митя лишь покачал головой. — Конец он такой. Он не спрашивает. Он просто приходит. Просто... помни. И в этот момент Шура понял, что Митя, возможно, уже простился со всем. И этот "последний свет" в глазах Мити был не светом надежды, а светом прощания, который Шура не хотел, но не мог игнорировать. Несколько дней спустя, после очередного кровопролитного боя, который отбросил немцев, но забрал десяток жизней из их роты, наступило относительное затишье. Земля еще дрожала от далеких залпов, но на их участке фронта воцарилась непривычная тишина. И, как всегда в такие моменты, остро встал вопрос с продовольствием. Последние сухари давно закончились, и в животах у всех ныло. — Ебать, жрать охота, — прокряхтел кто-то из бойцов. — Может, Митя с Шурой сходят? — предложил командир отделения, пожилой, прокуренный сержант. — Вы двое самые шустрые. Склад на полпути к передовому пункту. Там должен быть провиант . Только осторожно, черти. Поле до сих пор минами усыпано. И снайпер немецкий нет-нет да и вылезет. Митя посмотрел на Шуру, тот кивнул. Для них это был не просто приказ, это был шанс выбраться из душного, пропахшего смертью окопа, пусть и ненадолго. Они двинулись сразу после рассвета, когда утренний туман еще вился над полем. Солнце, пробиваясь сквозь дымку, обещало теплый весенний день. Поле было усеяно воронками, но молодая трава уже пробивалась сквозь изрытую землю. — Ну что, Шура, — хрипло сказал Митя, крепко сжимая свою винтовку. — Пошли за добычей. Главное, под ногами смотри. А то будет тебе и еда, и вечный покой. Они шли молча, осторожно переступая через кочки и выбоины, Митя впереди, Шура чуть позади. Однако отсутствие непосредственной угрозы, свежий, хоть и прохладный воздух, начали понемногу растворять привычную угрюмость. Где-то вдали пела птица. — Помнишь, Митя, — вдруг заговорил Шура, нарушая тишину, — как ты мне рассказывал, что у вас во дворе был тополь? Большой такой. Митя хмыкнул. — А то как же. Мы с пацанами на него забирались, когда яблони цвели. И соседских девок подсматривали. Думали, что самые умные. И вдруг Митя, к удивлению Шуры, засмеялся. Не кривой усмешкой, не нервным смешком, а глубоким, искренним, хриплым смехом, который, казалось, вырвался из самой глубины его усталой души. Шура тоже улыбнулся, и его улыбка была такой же искренней и забытой. — А я, — подхватил Шура, — у нас возле речки был огромный дуб. Мы туда записки прятали. Типа, клады. — И что, находил? — Митя уже чуть расслабился, его плечи опустились. — Да какой там, — махнул рукой Шура. — Вечно кто-то другой находил и все выгребал. Мы потом ругались, дрались. Дураки были. — Все дураки были, Шура, — Митя на мгновение остановился, оглядевшись. Где-то вдалеке глухо ухнул снаряд, но они не обратили на это особого внимания, слишком увлеченные разговором. — До войны-то. Думали, что главное – это девок за задницу подержать да водку выпить. А вот оно как. Они шли дальше, и разговор тек сам собой, легкий и непринужденный. Они вспоминали смешные истории из детства, нелепые выходки, первые неловкие свидания. Шура рассказывал, как однажды на спор съел целую банку варенья и потом полночи блевал. Митя в ответ поведал, как они с приятелями угнали соседский огородный насос, чтобы поливать свой секретный табачный участок, и как их потом гоняли всей деревней. Их смех, сначала редкий и осторожный, становился все громче, звонче. Он эхом разносился над искореженным полем, словно вызов самой войне. Они забыли про пули, про мины, про смерть, которая всегда витала рядом. На эти несколько минут они снова стали теми мальчишками, которыми были до войны: веселыми, беззаботными, полными жизни. Солнце уже поднялось высоко, согревая их лица. Ветер трепал их грязные волосы. — Вот увидишь, Шура, — сказал Митя, вытирая слезы смеха из глаз. — Вернемся домой, я тебе такую баню покажу, что ты весь этот окопный смрад за раз смоешь. И самогона настоящего выпьем, под картошечку с салом. В его голосе прозвучала надежда. Та самая, которую Шура уже и не ждал услышать от Мити. И эта надежда, разделенная на двоих, наполнила его сердце таким теплом, что он почти забыл о холоде и голоде. Добравшись до склада, они обнаружили, что он, к счастью, не пострадал. Загрузив мешки с сухарями, консервами и даже несколькими пачками махорки, они двинулись обратно. Груз был тяжел, но идти было легче. На обратном пути они уже не говорили так много, лишь обменивались редкими шутками. Их смех стих, но тепло их разговора оставалось. Митя то и дело поглядывал на Шуру, и в его глазах, сквозь обычную усталость, читалось что-то, похожее на отцовскую нежность – забота о том хрупком "свете", который он нес в себе. Вернувшись в окоп, они сбросили мешки с едой, и привычный мрак фронтовой жизни вновь навалился на них. Гомон голодных солдат, крики командира, далекий грохот артиллерии – всё вернулось на свои места. Но в сердцах Мити и Шуры остался маленький, теплый уголок, где на несколько часов они смогли побыть просто людьми, друзьями, которые даже на самом краю ада могли найти повод для смеха. И этот "последний свет" казался теперь особенно ярким и особенно хрупким. Вечер медленно спускался на фронт, принося с собой пронизывающий холод и усиливающийся ветер. Звезды, яркие и безразличные, рассыпались по черному небу, словно алмазы на бархате. Изредка где-то вспыхивал свет сигнальной ракеты, на секунду вырывая из мрака причудливые тени разрушенных деревьев и изрытой земли. Митя достал свой кисет , скрутил самокрутку, предлагая Шуре. Тот кивнул, взял вторую. Горький дым махорки наполнил легкие, принося временное облегчение. — Завтра… говорят, опять двинемся, — тихо сказал Митя, выпустив струйку дыма. Его голос был хриплым, уставшим. Шура лишь покачал головой. Каждое "завтра" несло с собой неизвестность, но почти всегда одно и то же: грязь, кровь, смерть. Слова Мити не удивили его. Они давно уже жили в ожидании следующего приказа, следующей мясорубки. — Может, хоть выживем, — прошептал Шура, больше обращаясь к себе. Митя посмотрел на него. В тусклом свете от коптилки, которую кто-то пристроил в углу, его глаза выглядели глубокими, почти черными. В них была всё та же усталость, но и что-то еще – та, едва уловимая нежность, которую Шура уже научился распознавать. — Выживем, — твердо произнес Митя. — Куда мы денемся. И в баню сходим. Надежда, которую Митя так оберегал, словно хрупкий росток в мерзлой земле, снова пробилась сквозь его усталый голос. Она была уже не такой звонкой и наивной, как утром, но от этого казалась только сильнее, выстраданной. Шура чувствовал это, и в его душе что-то тоже отзывалось. Эта общая вера в баню и самогон, какой бы нереальной она ни казалась здесь, в окопе, стала для них двоих невидимым щитом от полного отчаяния. Они сидели так еще долго, курили, слушали ночные звуки войны – далекие выстрелы, приглушенные команды, скрип обмерзшей земли. Их разговор стих, но близость, понимание, разделенное между ними, оставались. Тот "последний свет" не погас, а мерцал, оберегаемый их общими воспоминаниями, общими мечтами и невысказанной верой в то, что завтра, возможно, все еще будет шанс увидеть солнце. Рассвет наступил холодным и серым. Небо, затянутое низкими облаками, давило на землю, словно обещало новую порцию тоски. Утренний туман еще вился над окопами, придавая разрушенному пейзажу призрачный, нереальный вид. Спали они плохо, урывками, прижавшись друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться. Каждая клетка тела ныла от сырости и усталости. С первыми проблесками света послышался голос командира отделения. — Подъем! Быстро! Собираемся! Обычная, но от этого не менее гнетущая рутина фронтового утра. Солдаты поднимались с земли, разминая затекшие конечности, зевая и кряхтя. Командир, прокуренный сержант с вечно небритой щетиной, огласил приказ: — Наш участок идет в прорыв. Цель – высота «Грушевая». Два километра ада. Немцы там укрепились знатно. Ночью наша арта поработала, так что прорываем! Каждое слово командира, каждое "прорываем" отдавалось тяжестью в желудке. Высота «Грушевая» – название звучало обыденно, почти мирно, но за ним стояли сотни жизней, уже отданных за каждый метр этой земли. Митя и Шура молча собирали свои вещмешки, проверяли винтовки. Привычные движения, отточенные годами войны, помогали отвлечься от липкого холода страха. — Ну что, Шура, — тихо произнес Митя, затягивая ремень. — Пошли, посмотрим, какая там груша на этой высоте растет. Может, некислая окажется. В его голосе не было иронии, лишь горькая усмешка, промелькнувшая в уголках глаз. Шура ничего не ответил, только кивнул. Он смотрел на Митю, на его помятое, но привычно суровое лицо, и чувствовал, как та, едва теплящаяся надежда, "последний свет", которую они делили, снова становится тонкой-тонкой нитью, грозящей порваться в любой момент. Построение, краткие, отрывистые приказы, последний глоток воды из фляги. И вот они уже двигаются по ходам сообщения, а затем и по открытой местности, следуя за ротным командиром. Сначала медленно, осторожно, затем все быстрее. Холодный воздух обжигал легкие, а ноги, казалось, становились чугунными от тяжести. Поле, через которое они шли, было еще более изрыто и разрушено, чем то, по которому они ходили за провиантом. На каждом шагу попадались обломки деревьев, осколки снарядов, покореженное железо. А еще… еще были тела. Свои и чужие, застывшие в самых немыслимых позах, напоминавшие о хрупкости жизни и о беспощадности этой войны. Шура старался не смотреть, но мертвые глаза словно притягивали взгляд, не давая отвернуться. Впереди, на горизонте, сквозь утреннюю дымку проступал темный силуэт высоты. Она казалась неприступной, зловещей. Там, за ее вершиной, их ждала неизвестность. Тишина, казавшаяся неестественной, вдруг разорвалась оглушительным грохотом. Немецкие пулеметы ожили, открыв шквальный огонь. Свист пуль, разрывы мин – все смешалось в чудовищную симфонию смерти. — В атаку! За Родину! За Сталина! — заорал командир, и эти слова утонули в общем хаосе. Волна солдат покатилась вперед, падая, поднимаясь, бегом преодолевая открытое пространство. Митя бежал впереди, его широкая спина была мишенью, но он не замедлялся. Шура следовал за ним, пытаясь удержать равновесие, уворачиваясь от летящих осколков, чувствуя, как его сердце колотится в груди, отдаваясь болью в висках. Он видел, как падают товарищи. Один, второй, третий… Ноги подкашивались, но он продолжал бежать, глотая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Впереди маячила спасительная фигура Мити. — Давай, Шура! — крикнул Митя, обернувшись на секунду и протягивая руку. Его взгляд, полный яростной решимости, был последним, что Шура успел увидеть перед тем, как земля взорвалась прямо перед ним. Мощный удар отбросил Шуру в сторону. Он рухнул, потеряв равновесие, и на мгновение мир погрузился во тьму, а затем вспыхнул ослепительной болью. В ушах звенело, голова раскалывалась. Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Над ним нависла фигура Мити, его лицо было искажено гримасой боли и напряжения. — Вставай, твою мать! — прохрипел Митя, пытаясь поднять Шуру. Но в этот момент раздался новый, резкий треск, и Митя резко дернулся, выпуская Шуру из рук. Он оступился, его колени подогнулись. На груди, чуть выше сердца, расплывалось темное пятно. В глазах Мити на мгновение мелькнула жгучая боль, но она тут же сменилась бешеной, животной решимостью. Он не упал. Вместо этого, его взгляд, дикий и сосредоточенный, скользнул поверх Шуры, вправо, туда, где из-за облака дыма вынырнула темная фигура немца, сжимающего автомат. — За мной! — рявкнул Митя, его голос был надломленным, но все еще мощным. Он схватил Шуру за шиворот, почти волоком затаскивая его в ближайшую глубокую воронку, образовавшуюся от снаряда. — Сиди здесь, не высовывайся, понял?! Шура, оглушенный, придавленный болью в голове и ужасом, лишь смог кивнуть. Он видел, как кровь расползается по бушлату Мити, видел его бледное, искаженное болью лицо, но в то же время чувствовал его стальную хватку. Митя, едва спрятав Шуру, сам не успел толком укрыться. Немец уже был совсем близко, его силуэт четко вырисовывался на фоне рассветного неба, а автомат был поднят. Времени на выстрел не оставалось. Сквозь боль, жгучую и острую, Митя рванул вперед. Винтовка, которую он держал, стала бесполезным бревном – он отбросил ее в сторону. В его руке блеснул финский нож. Немец, опешивший от такой внезапной и отчаянной атаки раненого русского, попытался поднять автомат, но Митя был быстрее. Он врезался в него всем телом, используя остатки своей силы и ярости. Удар был мощным, не смотря на рану. Немец рухнул, выпустив автомат. Их тела сцепились в смертельной хватке, перекатываясь по грязи. Из воронки, Шура видел лишь мелькающие фигуры, слышал хрипы, удары, глухие стоны. Металл скрежетал о металл, когда Митя, стиснув зубы от боли, изо всех сил орудовал ножом. Борьба длилась всего несколько секунд, казавшихся вечностью. Затем все стихло. Немец затих, безжизненно распластавшись на земле. Митя, тяжело дыша, опираясь на одно колено, выпрямился. Его лицо было мокрым от грязи, крови и пота, но в глазах горел тот самый, теперь уже дикий, отчаянный свет. Он прижимал руку к ране, откуда продолжала сочиться кровь. — Шура… — выдохнул он, медленно поворачиваясь к воронке. — Живой? Голос его был ослаблен, но все еще узнаваем. Шура, выбравшись из укрытия, бросился к нему. Он видел мертвого немца, видел нож в руке Мити, и его колотила крупная дрожь. — Живой, Митя… — прошептал Шура, пытаясь поддержать его. Митя тяжело опустился на землю, его голова упала на плечо Шуры. — Держись, сынок… — прохрипел он, и его взгляд был уже не таким четким. — Конец… он такой… Но ты… ты живи… Его рука, что прижимала рану, ослабла. Глаза медленно закрылись, и он безвольно сполз по Шуре, обмякнув. Дыхание стало прерывистым, почти неслышным. Шура, держа на руках бесчувственное тело Мити, чувствовал, как его мир вновь погружается в холод и ужас. Митя не умер, но был на самом краю, балансируя между жизнью и небытием, и Шура, охваченный паникой и отчаянием, не знал, что делать. Война вокруг продолжала реветь, не обращая внимания на личную трагедию двух людей. Его пальцы, дрожащие и неуклюжие, нащупали рану на груди Мити. Темное пятно расползалось, но, к невообразимому, пронзительному облегчению Шуры, сердце Мити все еще билось – слабо, неровно, но билось. Кровь продолжала сочиться, пропитывая бушлат, и Шура, забыв обо всем, начал лихорадочно искать что-то, чем можно было бы остановить кровотечение. Он разорвал свою гимнастерку, выхватив кусок чистой ткани, и прижал ее к ране Мити изо всех сил. Над головой свистели пули, рядом рвались мины, но Шура словно оглох и ослеп для всего, кроме Мити. Он видел перед собой лишь его бледно-серое лицо, слышал его едва уловимое, хриплое дыхание. Вся его сосредоточенность, вся его воля были направлены на одно: Митя должен жить. Должен. — Митя… Митя, держись! — шептал Шура, его голос был полон слез и отчаяния. — Ты слышишь меня? В баню же еще надо, пирогов… Вера наверняка ждёт… Он несвязно бормотал слова, которые еще недавно были символом надежды, теперь превратившись в заклинание, в молитву, в попытку удержать Митю на этом свете. Оставаться здесь – Было бы самоубийством. Шура огляделся. В метрах пятидесяти виднелась более глубокая, относительно целая воронка, возможно, от тяжелой бомбы. Она могла дать временное укрытие. Собрав всю свою силу, Шура попытался поднять Митю. Тот был тяжелым, его безвольное тело не помогало. Но Шура, стиснув зубы, напрягся. В его глазах горела бешеная решимость. Он не мог потерять Митю. Не мог. Наконец, с неимоверным усилием, он перекинул руку Мити себе на плечо, другую обхватил за талию и, полуволоком, полутаща, двинулся к спасительному углублению. Каждый шаг был пыткой. Ноги вязли в грязи, осколки свистели вокруг, а раненый Митя стонал. Шура едва не плакал, чувствуя, как с каждым шагом от него самого уходят силы, но он упрямо двигался вперед. Когда они наконец рухнули в относительно безопасную воронку, Шура едва держался на ногах. Он осторожно опустил Митю на дно, упершись спиной в земляной склон, чтобы прикрыть его собой. Рана Мити все еще кровоточила, но уже не так сильно. Он дышал. Дышал! Это было чудо. Хрупкое, чудовищно дорогое чудо. Шура прижался к Мите, пытаясь согреть его своим телом, своей надеждой. Война продолжалась, яростно и беспощадно, над их головами. Крики, взрывы, свист пуль – весь этот ад был все еще здесь. Но в этой маленькой земляной норе, в объятиях Шуры, Митя цеплялся за жизнь. Шура вытащил из вещмешка Мити флягу с водой – в ней оставалось лишь несколько глотков. Осторожно приоткрыв губы Мити, он поил его, капля за каплей. Митя застонал, его веки дрогнули. Он не открыл глаза, но это был отклик, подтверждение, что он все еще здесь. И тут, сквозь грохот войны, сквозь невнятный стон, Митя вдруг сфокусировал взгляд. Глаза его медленно открылись, мутные, но уже осмысленные. Он тяжело вздохнул, и этот выдох был глубоким, почти мирным. — Да сходим в твою баню, не мараси, — хрипло, но узнаваемо произнес Митя. Его голос был слабым, но в нем уже проскальзывала та самая, привычная ворчливость. — Фух… жив, уже сам думал, что всё. Шура замер, словно пораженный молнией. Он не верил своим ушам. Из глаз хлынули слезы – теперь уже не от страха или отчаяния, а от невыносимого, всепоглощающего облегчения. Он крепче прижал к себе Митю, словно боясь, что тот снова исчезнет. — Митя! — прошептал Шура, его голос дрожал. — Ты… ты очнулся! Митя слегка улыбнулся, бледными губами. — А что мне, умирать, что ли? Тебе ж баню обещал. Да и Вера… — Он осекся, взгляд его вновь потускнел на мгновение, но потом он усилием воли отвел его от этой болезненной мысли. — Вера… она бы не одобрила, если б я тут развалился. Он попытался приподнять руку, но боль пронзила его. Митя застонал, но тут же взял себя в руки. — Рана… неглубокая, кажется. Пуля навылет… или осколок. Повезло, что не зацепило кость. Но кровью истек знатно. Он посмотрел на Шуру. В его глазах была благодарность, но и привычная суровость. — Ты чего, сопли распустил? — прохрипел Митя, пытаясь улыбнуться. — Ты молодец. Вытащил меня. Теперь твоя очередь тащить дальше. И в этот момент, в этой грязной, опасной воронке, Шура почувствовал, как новый, мощный прилив сил наполняет его. Митя был жив. Тот "последний свет" не просто мерцал – он разгорелся с новой силой. Это была не просто надежда, а осязаемая реальность, которую он держал на руках. Митя, его проводник в этом аду, его друг, его почти отец, снова был с ним. Они посмотрели друг на друга. Война продолжалась, но для них двоих, в этот момент, существовала только эта воронка, это чудо и эта новая, нерушимая связь. Шура знал: теперь он будет идти до конца, чего бы это ни стоило. Он вытащит Митю. Он выполнит их обещание. И они сходят в эту чертову баню. А пока… пока нужно было выбираться отсюда. Нужно было найти своих, найти помощь. Шура осторожно выглянул из воронки, приподнявшись ровно настолько, чтобы увидеть происходящее. То, что он увидел, заставило его кровь стынуть в жилах, а желудок – подступить к горлу. Атака захлебывалась в хаосе и огне. Мотивация и уверенность испарились за секунду Прямо перед ним, метрах в ста, гигантская стальная туша немецкого танка, медленно, неотвратимо ползла по изрытому полю. Его гусеницы, облепленные грязью и чем-то красно-бурым, с лязгом и скрипом перемалывали землю. Шура видел группу красноармейцев – человек пять – которые пытались окопаться на небольшом бугорке. Они были слишком медленными, слишком открытыми. Танк, казалось, специально свернул к ним. Оглушительный скрежет металла, предсмертные крики, перемешанные с хрустом, который Шура, кажется, почувствовал своими костями, когда гусеницы наехали на их тела. Мгновение — и на месте живых людей остался лишь кровавый, месивообразный след, в котором не было уже ничего человеческого. Уничтожение было полным, беспощадным, абсолютным. Шура только успел отпрянуть, когда из-за остова сгоревшего танка, словно из преисподней, высунулась фигура в каске, сжимающая в руках адское приспособление. Это был огнеметчик. Огненная струя, толстая и обжигающе-яркая, вырвалась из сопла с глухим шипением и ударила в цепочку бегущих красноармейцев. Вспышка. И люди, его товарищи, превратились в живые факелы. Они бегали, корчились, издавая нечеловеческие, ужасные крики, которые резали Шуре слух острее, чем свист пуль. Запах жженой плоти, паленой шерсти и едкого топлива мгновенно заполнил воздух, заставляя давиться. Горящие тела рушились на землю, превращаясь в черные, дымящиеся кульки, их агония длилась считанные секунды, но Шуре они показались вечностью. Он видел, как обугленные руки еще конвульсивно сжимают воздух, прежде чем окончательно замереть. Ужас настиг его с такой силой, что он невольно вскрикнул, но звук утонул в реве боя. Глаза его расширились, зрачки сузились до булавочных головок. Он чувствовал тошноту, но не мог отвести взгляд от этой картины абсолютного ада. Потом его взгляд скользнул дальше. Одинокий, раненый боец, споткнувшись, упал в небольшую воронку. Немецкий солдат, словно тень, выскочил из-за угла разрушенного блиндажа , стремительно и бесшумно. Пара секунд – и крик оборвался. Что-то блеснуло в руке немца – штык-нож. Четкий, отточенный удар. Тело русского дернулось, а потом обмякло. И Шура, даже на расстоянии, по тому, как неестественно раскинулись руки бойца, по темной, быстро расползающейся влаге на животе, понял, что там уже не было жизни. Кишки, видневшиеся из живота, превратили солдата в жуткое, исковерканное зрелище. Вся картина кровавой бойни предстала перед Шурой с чудовищной ясностью. Его товарищи, те, с кем он еще вчера делил сухари и шутки, умирали в агонии, горели заживо, их тела превращались в фарш под гусеницами. Ужас настиг его с такой силой, что он поспешно, неловко втянул голову обратно в воронку, забился в самый угол, спиной к Мите. Он молчал. Он смотрел в пустоту, в земляной склон перед собой, но видел перед глазами лишь горящие тела, переломанные кости, искаженные лица. Тот "последний свет", что только что разгорелся в его душе, теперь затухал, погребенный под тоннами мертвой плоти, крови и отчаяния. "Это бессмысленно," — билась мысль в его голове. — "Бессмысленно. Мы все сдохнем здесь. Зачем? Ради чего?" Вся героика, все лозунги, все обещания мира после победы – всё это в один миг превратилось в прах. Он понял, что не может больше этого выносить. Не может просто сидеть и ждать своей очереди стать горящим факелом или месивом под танком. Шура повернулся к Мите, который все еще был бледен и слаб, но дышал. Его глаза, еще недавно полные решимости, теперь были мутными, потухшими. — Митя, — прошептал Шура, его голос был сухим и чужим. — Митя, слушай. Мы… мы не можем тут оставаться. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. — Мы должны уйти. Сбежать. Идти назад, подальше отсюда. Подальше от этой… от этой мясорубки. Мы не можем оставаться. Иначе… иначе мы просто умрем. Как они. Митя, все еще бледный и с трудом дышащий, посмотрел на Шуру. Его взгляд, сначала настороженный, вопрошающий, медленно прояснялся, когда он увидел истинное, бездонное отчаяние в глазах молодого солдата. Он видел не просто страх, а полное опустошение, слом, который мог быть смертельнее любой пули. Тот "последний свет", что Митя так оберегал в Шуре, теперь мерцал почти неразличимо, грозя окончательно погаснуть. Он тяжело выдохнул. — Сбежать, говоришь… — прохрипел Митя, и в его голосе прозвучали одновременно усталость, горечь и тяжелое понимание. — Ладно. Хуже уже не будет. Но если что, я тебя сам пристрелю, чтобы по-своему не попал. Эти слова, сказанные с привычной митиной суровостью, были парадоксальным образом полны заботы. Шура кивнул. Он был готов на все. Они двинулись. Каждый шаг был болезненным испытанием. Митя, опираясь на Шуру, медленно, с трудом переставлял ноги. Кровь на его бушлате уже подсохла, превратившись в темную корку, но рана все еще ныла. Шура, несмотря на собственное сотрясение и измученность, изо всех сил поддерживал его, ведя по изрытой воронками земле. Они передвигались ползком, перебежками, используя каждую складку местности, каждый обломок стены или дерева как укрытие. Винтовку Мити он оставил у воронки, не было сил тащить еще и ее. Война продолжала греметь вокруг, но их участок фронта, казалось, немного сместился, и они смогли относительно безопасно проскользнуть по флангу, где бой был не таким плотным. Наконец, спустя мучительные минуты, которые тянулись часами, они добрались до края леса. Густые, еще голые деревья, словно темный занавес, обещали укрытие. Звуки боя здесь были приглушенными, далекими, словно они доносились из другого мира. Воздух в лесу был прохладнее, свежее, пахнуло сырой землей и талым снегом. На миг показалось, что они выбрались из ада. Они прошли всего несколько десятков метров вглубь леса, когда Шура вдруг остановился. Впереди, метрах в десяти, мелькнула тень. Немец. Он был один, возможно, отставший или посланный в разведку. Винтовка висела у него на плече, а в руке он держал что-то похожее на вещмешок. Он был так же удивлен их появлению, как и они его. Глаза немца расширились, он резко поднял винтовку. — Feind! — вырвалось у него. Митя, ослабленный, но не потерявший солдатской хватки, попытался сделать шаг вперед, чтобы прикрыть Шуру, но сил уже не было. Он лишь тяжело выдохнул, его тело дернулось от предчувствия. Раздался сухой, короткий хлопок выстрела. Пуля, последняя в магазине немца, просвистела, попав Мите прямо в живот. Митя дернулся всем телом. Его глаза, широко раскрытые, встретились с ужасающими глазами Шуры, но взгляд Шуры, как ни странно, был прикован к немцу. Митя, прижавшись к Шуре, который все еще поддерживал его, лишь хрипло выдохнул, его губы дрогнули, и Шура, почувствовав, как они касаются его уха, услышал едва слышный, последний шепот: — Баня… И в тот же миг Шура почувствовал, как сердце Мити, которое так стойко билось даже после первой раны, окончательно остановилось. Дыхание остановилось. Тело, только что такое родное и живое, обмякло в его руках, стало тяжелым, чужим, холодным. Но Шура не отводил глаз от немца. Он стоял как вкопанный, его широко раскрытые глаза, полные дикого ужаса, были прикованы к врагу, который, опустив винтовку, смотрел на них, а затем машинально нажал на курок, и раздался пустой, сухой щелчок. Винтовка была пуста. В этот момент мир для Шуры раскололся на миллиарды осколков. Тот "последний свет", который Митя так бережно оберегал, который он сам вытащил из небытия, теперь погас окончательно, унося с собой все надежды, все мечты, всю человечность. Шура ощутил, как что-то внутри него сломалось, треснуло и рассыпалось. Он чувствовал, как Митя умирает в его руках, как его тело становится безжизненным, но его взгляд оставался прикованным к немцу. Аккуратно, с невыносимой, жуткой нежностью, Шура опустил безжизненное тело Мити на землю, словно укладывая ребенка спать. Его винтовка, которую он нес через плечо, соскользнула и упала в грязь, но он этого не заметил. Затем его взгляд, пустой и остекленевший, всё ещё был на немце. Тот стоял, опустив винтовку, словно ошеломленный произошедшим, возможно, осознавая, что у него больше нет патронов, и его собственная жизнь висит на волоске. Этого было достаточно. Что-то внутри Шуры, что-то древнее, дикое и звериное, проснулось. Горе и отчаяние превратились в слепую, всепоглощающую ярость. Он не помнил, как выхватил свой нож, не помнил, как поднялся. Дальше был лишь красный туман. Он набросился на немца с нечеловеческой жестокостью. Немец попытался отбиться, но Шура был уже не человеком. Он был воплощением ужаса, боли и мести. Нож, казалось, сам вел его руку. Удар за ударом. Хрипы, глухие удары, скрежет металла, когда нож Шуры натыкался на пряжку. Шура очнулся, стоя над тем, что когда-то было немецким солдатом. Нож сжимался в его руке, лезвие и рукоять были залиты горячей, липкой кровью. Его пальцы свело судорогой. Перед ним лежало искореженное, окровавленное тело. Живот немца был вспорот, внутренности вывалились наружу, превращаясь в кровавое месиво на земле. Лицо… лицо было изуродовано до неузнаваемости, превращено в месиво из костей, плоти и крови. Его глаза были пустыми, широко раскрытыми, и в них застыл последний, невыносимый ужас. Шура отшатнулся. Он смотрел на свои руки, на окровавленный нож, потом на то, что он сделал, и в его душе поднималась волна тошноты, смешанной с ужасом и каким-то чудовищным удовлетворением. Он не помнил этого. Ничего не помнил. Казалось, это сделал кто-то другой, какой-то зверь, вырвавшийся из глубин его собственного отчаяния. Он медленно повернул голову к Мите, лежащему рядом, чье лицо было спокойным в своей смерти, словно он уже был в той бане, о которой мечтал. Руки Шуры были в крови врага, и эта кровь теперь смешивалась с его собственными слезами, жгучими и беззвучными. "Конец он такой. Он не спрашивает. Он просто приходит." И этот конец пришел, забрав Митю, и забрав частичку Шуры, оставив на его месте лишь тень. Он был один, в лесу, среди мертвых, и вокруг него была лишь абсолютная, непроглядная тьма. Шура смотрел на Митю. В его глазах не было ни прежнего света, ни отчаяния – лишь мертвая, пустая решимость. — Я… — его голос был хриплым, словно скрежет ржавого металла. — Я стал той мразью, о которой ты говорил, Мить… И он нервно, прерывисто засмеялся. Это был не смех радости, не смех горя – это был смех сломленного человека, утратившего последний ориентир, смех, который звучал в этом лесу жутче любого выстрела. Этот смех, жуткий и дикий, эхом разнесся по лесу, но вскоре он стих, сменившись странной, пустой тишиной. Он опустился на колени, его взгляд, теперь абсолютно лишенный всякого выражения, скользнул от искореженного тела немца к Мите. Тот лежал так спокойно, словно просто уснул, ожидая, когда его друг разбудит его. В глазах Шуры не было больше ни ужаса, ни горя, ни ярости. Только какая-то неземная ясность, хрупкая и безумная. Он аккуратно отбросил окровавленный нож, который выпал из его руки, словно ему было отвратительно прикасаться к чужой крови. Затем, с поразительной нежностью, он наклонился над Митей, погладил его по щеке. — Митя, ты чего, прикорнул тут? — голос Шуры был мягким, почти убаюкивающим, но в нем слышалась чужая, нездоровая нотка. — Нельзя же так. Замерзнешь совсем. Вот увидишь, сейчас найдем лекаря, он тебя осмотрит, и будешь как новенький. Главное, потерпи чуть-чуть. Он с кряхтением поднял тело Мити. Оно было тяжелым, безвольным, но Шура, казалось, не замечал этого. Он перекинул Митю себе на спину, подхватил его под колени, устраивая поудобнее, словно понес раненого, но живого товарища. Голова Мити безжизненно болталась, но Шура лишь поправил ее, прижав к своему плечу. Он нацепил на себя беззаботную улыбку, словно Митя был жив и болтал с ним. — Вот так, Митя. Держись за меня, не бойся. Мы скоро будем дома. Помнишь, ты мне обещал баню? Ох, как мы там попаримся! Весь этот окопный смрад за раз смоешь. И Вера тебя с пирогами ждет. С капустой. А я тебе говорил про ту девку из соседнего села, что я за ней на свидание в чужом пиджаке ходил? А пиджак-то с чужого плеча, еле на меня налез, я весь вечер боялся, что по швам треснет. Вот смеху-то было! Он двинулся вперед, медленно, спотыкаясь о корни деревьев и камни, но упорно продвигаясь вглубь леса, подальше от грохота войны. Он разговаривал с Митей без умолку, его голос эхом разносился по глухому лесу. Рассказывал про свои детские проказы, про то, как они с мальчишками воровали яблоки в саду, про свои первые, нелепые попытки заговорить с девчонками. Рассказы, смешные и наивные, были наполнены той беззаботной жизнью, которая была у них до войны. — А помнишь, как мы с тобой за провиантом ходили? — продолжал Шура, пытаясь перевести дыхание под тяжестью ноши. — Ты такой злой был, говорил: "Какой там, мать его, провиант". А мы нашли! Хорошо потрудились. Вот и сейчас. Найдем хорошего лекаря, он тебя поднимет на ноги. А потом – прямиком в баню! Его шаг становился все более неуверенным, ноги заплетались, но он не останавливался. В его глазах горел безумный, но непоколебимый огонь. Он был убежден: Митя жив. Он просто сильно ранен и нуждается в помощи. И он, Шура, должен его спасти. Должен. Ведь они обещали друг другу баню, самогон, картошечку с салом. И Вера… Вера ждет их обоих. Лес сгущался, и Шура, ведомый какой-то только ему понятной логикой, продолжал свой путь, унося на спине свой самый дорогой груз. Война, казалось, осталась где-то далеко позади, в другом измерении. Здесь был только он, Митя, их баня и их бесконечная, нерушимая дружба, которую смерть не смогла разрушить. Шура продолжал свой путь через лес, бормоча истории и утешения Мите. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, но Шура не замечал ни усталости, ни холода, ни того, что на его плече лежал лишь безжизненный груз. Его безумная вера питала его силы, гнала вперед. И вдруг, сквозь густую чащу деревьев, он увидел просвет. Дым, поднимающийся над крышами. Несколько бревенчатых изб. Деревня! Его сердце, измученное и сломленное, наполнилось новым, неистовым энтузиазмом. — Видишь, Митя? — воскликнул Шура, его голос, сорванный и хриплый, наполнился детской радостью. — Видишь? Я же говорил! Нашли! Вот сейчас придем, и нас тут вылечат, отогреют! Баня, Митя, баня! С новыми силами он ускорил шаг, почти бегом выбираясь из леса на открытую поляну. Ноги его заплетались, он спотыкался, но не падал. В его глазах горел лихорадочный блеск. В деревне было тихо. Лишь несколько старых женщин, встревоженные появлением солдата, выглянули из окон. Шура, игнорируя их испуганные взгляды, направился к самому большому дому, который, как ему казалось, должен был быть домом лекаря. Дверь отворила пожилая женщина в белом платке, ее лицо было изрезано морщинами, а глаза – полны скорби. Наверное, местная знахарка или медсестра. — Лекарь! — выпалил Шура, задыхаясь. — Мне нужен лекарь! Он ранен! Сильно ранен! Но он… он сильный, он выживет! Женщина осторожно подошла к нему, ее взгляд упал на безвольное тело, что висело у Шуры на спине. Она медленно, почтительно оттянула край бушлата с головы Мити, обнажив его бледное, застывшее лицо. Она осторожно приложила палец к его шее, затем к груди, прислушиваясь. На ее лице отразилась глубокая печаль. — Сынок… — тихо, почти шепотом произнесла она, ее голос был полон сочувствия. — Он… он мертв. Давно. Пуля в живот… несовместимо с жизнью. Шура резко отпрянул, словно его ударили. Его глаза вспыхнули безумным огнем. — Что вы говорите?! — закричал он, и его голос сорвался в истерический визг. — Как мертв?! Вы что, не понимаете?! Он живой! Он… он только что мне про баню говорил! Он всегда выбирается! Всегда! Он же… он же Митя! Он… он обещал мне баню! И Вера ждет! Пироги! Он прижимал Митю к себе, его руки судорожно сжимали бушлат. Женщина, видя этот приступ безумия, лишь горестно покачала головой, не смея приближаться. — Ему нужна помощь! — продолжал Шура, его голос ломался. — Ему нужна… нужен хирург! Он сильный! Вы не понимаете! Он смотрел на женщину, ища в ее глазах подтверждение своих слов, но видел лишь жалость и безнадежность. Вдруг его взгляд снова стал отстраненным, пустым. — Значит, вы не хотите помочь, — тихо произнес Шура, и в его голосе слышалась смертельная обида, как у брошенного ребенка. — Ладно. Раз вы не хотите… мы найдем другого. Другого лекаря. Снова с кряхтением он поправил Митю на спине. Тяжесть тела, казалось, ничуть его не смущала. Он развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь из деревни, исчезая в сгущающихся сумерках. Его шаги были упрямыми, уверенными, ведомыми безумной решимостью. — Ничего, Митя, — бормотал он, снова углубляясь в лес. — Эти ничего не понимают. Мы найдем другую деревню. Там точно будет хороший лекарь. Он тебя быстро на ноги поставит. А потом… а потом в баню. И Вера с пирогами. Мы обязательно сходим. Вместе. Ночь настигла их в лесу. Шура нашел углубление под корнями старого дуба, прижался к Мите, пытаясь согреть его своим телом, сам съежившись от холода. Он достал из вещмешка Мити последние сухари, кроша их. — Вот, Митя, поешь, — говорил он, поднося крошки к его безжизненным губам. — Надо силы восстанавливать. Сухари, разумеется, падали на землю, не попадая в рот. Жидкость из фляги, которую Шура пытался влить в его горло, текла по подбородку, пропитывая воротник. Шура вытирал ее грязным рукавом. — Ну что ты такой неуклюжий, Митя? — журил он его ласково. — Весь перепачкался. Смотри, Вера ругаться будет, что я тебя таким грязным привел. Давай, еще чуть-чуть попробуй. Он снова и снова пытался накормить и напоить мертвого друга, его движения были терпеливыми и бессмысленными, а глаза горели лихорадочным блеском. Так они прошли еще пять деревень. Каждая деревня встречала Шуру одинаково: испуганные, а потом сочувствующие взгляды, предложения помощи, и всегда – одно и то же заключение от местных бабок-знахарок или фельдшеров: "Он мертв, сынок. Давно мертв. Отпусти его". И каждый раз Шура отвечал одно и то же: "Не мертв он! Он спит! Он обещал в баню! Вы ничего не понимаете!" Его голос становился все более хриплым, его шаги – все более тяжелыми, но он продолжал нести Митю на своей спине, словно приросшего к нему. Лицо Мити, теперь уже с синюшным оттенком, ничего не выражало, но Шура видел в нем ожидание бани, пирогов и встречи с Верой. Он рассказывал Мите все новые и новые истории, перемешивая прошлое с безумными фантазиями о будущем. О том, как они вернутся домой и построят самый большой сарай, как посадят огород, как будут рыбачить на речке, где он прятал записки-клады. Он описывал в мельчайших подробностях, как будет пахнуть березовый веник, как будет шипеть вода на раскаленных камнях, как они будут пить самогон под картошку с салом. Он верил в каждое слово. Он заставлял себя верить. Но глубоко внутри, под слоем безумия, под толстой коркой отрицания, что-то начало медленно, мучительно шевелиться. Холод тела Мити, который уже не согревался даже в объятиях Шуры. Неотвеченные шепоты. И, главное, полное отсутствие голоса Мити, его ругани, его смеха. Это была предательская, холодная мысль, которую Шура отгонял изо всех сил, но она, как червь, грызла его сознание. Однажды, на закате шестого дня, Шура, споткнувшись о корень, рухнул на землю. Он был настолько измотан, что не смог сразу подняться. Митя свалился рядом, его голова откатилась в сторону. Шура смотрел на его лицо. Оно было совершенно чужим. Застывшим. Темно-синим. И абсолютно, окончательно мертвым. Сквозь пелену безумия пробился тонкий, острый луч реальности. "Он мертв," – прошептал внутренний голос, теперь уже не заглушаемый ничем. Шура замер. Слезы, которых не было с тех пор, как он оплакивал Митю в лесу, теперь текли по его грязным щекам. Он почувствовал, как его тело начинает дрожать. Всем нутром, каждой клеткой своего существа, он ощутил пустоту. Бездонную, черную пустоту. Он долго лежал рядом с Митей, глядя в его застывшие глаза. — Баня… — прошептал Шура, и на этот раз слова были полны горечи и отчаяния, а не надежды. — Вера… пироги… В этот момент его разум, истощенный и измученный, словно сдался. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша. — Прости, Митя, — голос Шуры был надломленным, полным боли и осознания. — Прости меня. Я… я не смог. Он медленно, с последним усилием, перевернул Митю на спину, выровнял его руки, закрыл его остекленевшие глаза. Он долго сидел рядом, не двигаясь, лишь чувствуя, как этот тонкий луч реальности пронзает его насквозь, обнажая всю чудовищную правду. Митя мертв. И он был мертв с того самого момента в лесу. Шура встал. Его ноги дрожали, но он больше не чувствовал безумной силы, что гнала его вперед. Осталась лишь жуткая, опустошающая тяжесть. Он смотрел на Митю, на своего друга, который стал его последним якорем в этом безумном мире, и который теперь отпустил его окончательно. Тот "последний свет", что был так хрупок и так долго поддерживался искусственно, теперь погас. Шура был один. По-настоящему один. И эта одиночество было страшнее любой войны. Шура нервно, прерывисто засмеялся. Этот смех, жуткий и дикий, эхом разнесся по лесу, но вскоре он стих, сменившись странной, пустой тишиной. Он опустился на колени рядом с телом Мити, его руки были в крови врага, но эта кровь теперь смешивалась с его собственными слезами, жгучими и беззвучными. "Конец он такой. Он не спрашивает. Он просто приходит." И этот конец пришел, забрав Митю, и забрав частичку Шуры, оставив на его месте лишь тень. Он был один, в лесу, среди мертвых, и вокруг него была лишь абсолютная, непроглядная тьма. Последние силы оставили его. Он не смог встать. Просто повалился рядом с Митей, в нескольких сантиметрах от его холодного, безжизненного плеча. Истощение, физическое и душевное, навалилось на него всей своей мощью. Отчаяние, наконец-то принятое, стало невыносимым грузом. Он лежал, свернувшись калачиком, и провалился в тяжелый, тревожный сон, больше похожий на забытье. *** Проснулся он от какого-то шума – чужой речи, близких голосов, хруста веток. Шум был слишком близко, слишком явно нерусский. Шура открыл глаза. Мир вокруг был размытым, серым. Над ним и Митей, совсем рядом, стояли две фигуры в остроконечных касках, их лица были грубыми, иссеченными ветрами. Немецкие голоса, резкие и чужие, обсуждали что-то, покачивая головами. Он не был уверен, заметили ли они его сразу. Шура замер, словно каменное изваяние. Он не дышал, не двигался, его сердце сжалось до размеров горошины, колотясь в горле. Он был виден, абсолютно открыт, лежащий рядом с мертвым Митей и убитым им немцем, и его мозг, только что пробудившийся от забытья, отказывался верить в происходящее. Один из немцев, высокий, с обветренным лицом, наклонился, чтобы рассмотреть убитого товарища, затем его взгляд скользнул по Мите и, наконец, остановился на Шуре. На мгновение его глаза расширились. — Ach du lieber Himmel! — выдохнул он, и его голос тут же стал жестким, полным неприязни. — Lebt! Hier ist noch ein russisches Schwein! Второй немец, приземистый, с короткой стрижкой, тут же обернулся. Его губы искривились в злой усмешке. — Ist dieses Wesen unser Fritz? — прорычал он, и в его голосе слышалась неприкрытая ярость. — Nun ja... da er ja noch lebt... Он не договорил. Резкий удар сапога пришелся Шуре прямо в живот. Удар был сильным, неожиданным, и Шура тут же скрючился, выдохнув весь воздух из легких. От желудка к горлу поднялась волна тошноты, острый привкус желчи. Он попытался закашляться, но это лишь усилило спазм. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый. Сапоги немцев, тяжелые, подбитые гвоздями, безжалостно обрушивались на его тело. — Na, hast du genug gefressen, Schwein?! — орал один, пиная его в бок. — Da, noch einen! Für Fritz! — добавил второй, нанося удар в пах. Каждый удар отдавался тупой, разрывающей болью. Вкус желчи и крови наполнил рот. Шура, скрючившись, пытался прикрыть голову руками, но это было бесполезно. Вскоре удары переместились. Один из немцев, перехватив его руку, рванул ее вверх, открывая лицо. Кулак, тяжелый и костлявый, обрушился на его щеку. Треск, боль, ослепительная вспышка в глазах. Теплая, липкая жидкость потекла по подбородку – кровь. Еще удар, теперь в нос. Хруст. Мир поплыл. — Wo ist deine Waffe, Rotfront?! — кричал немец, но Шура уже не понимал слов. Его уши заложило, в голове звенело. Он чувствовал лишь удары, бесконечную, нарастающую боль. Но сквозь этот водоворот боли, сквозь нарастающий грохот ударов, в его сознании всплывал образ Мити. Не того мертвого, безжизненного тела, которое он оставил позади, а живого, ворчливого, сильного Мити, лежащего рядом. Митя, который учил его стрелять, который делился последним сухарем, который обещал баню. Митя, который в последний момент пытался его защитить. "Митя… без тебя я никто…" — эта мысль, жгучая и отчаянная, пронзила его. Его тело, избиваемое и унижаемое, казалось, больше не принадлежало ему. Боль стихала, уступая место нарастающему чувству покоя. Если Мити нет, то зачем ему этот мир? Зачем эти мучения? Он чувствовал, что больше не может жить без Мити. Его губы треснули от ударов, зубы заныли, один, кажется, сломался. В глазах темнело. Он чувствовал, как его тело превращается в сплошной синяк, каждая мышца протестовала, каждый нерв кричал. Тошнота подкатывала снова и снова, но рвать было нечем – желудок был пуст. Но даже сквозь эту агонию, он не чувствовал страха смерти. Наоборот, он ждал ее, как избавления. "Скорее… скорее к Мите…" — мелькнула последняя мысль. Последним усилием, собрав всю остатки своей воли, Шура повернул голову. Он хотел в последний раз посмотреть на Митю, на его мирное, застывшее лицо, прежде чем отправиться вслед за ним. Его взгляд, мутный, почти невидящий, остановился на закрытых, мертвых глазах друга. Он улыбнулся – бледной, окровавленной, прощальной улыбкой. И в этот момент, когда мир окончательно поглотила тьма, а удары слились в единый, монотонный грохот, больше не причиняющий боли, дыхание Шуры оборвалось. Он больше не боролся. Он отпустил все. И на этот раз, он отправился на тот свет, к своему единственному другу, его глаза были устремлены на Митю. Конец он такой. Он не спрашивает. Он просто приходит. Конец.