Это была зацепка

Из тяжёлого забытия его вырвал резкий, пронзительный, ввинчивающийся в мозг звук. Саймон вздрогнул, что-то мягкое и шершавое упало на лицо. Диванная подушка. Он накрыл ею голову. Но это не спасло от нового звукового взрыва, сильнее и дольше в этот раз. Саймон глухо застонал. Звук такой, как если бы он сунул голову в миксер и лезвия перемалывали ему череп. Третий взрыв. Раскалывая пространство, раскалывая болью голову. Только теперь Саймон понял, что это дверной звонок. Он попытался пошевелиться, боль в голове расплавленным металлом плеснулась из стороны в сторону. Саймон поморщился. — Иду! — но голоса не было, в горле и во рту иссушенная пустыня. Вялыми руками Саймон скинул с себя подушку, наощупь сполз с дивана, пытаясь разобрать, где верх, где низ. Упал. Покатилось что-то стеклянное. Не открывая глаз, он поднялся на четвереньки, ухватился за подлокотник дивана, втаскивая себя на ноги. Комната вокруг вращалась, будто центрифуга. Новый удар звонка. Будто спятившая циркулярная пила. — Да иду я, вашу мать! — в этот раз получился слабый хрип. Саймон оттолкнулся, зашаркал к двери, врезаясь на ходу в раскачивающиеся углы. — Хватит звонить, я же жить хочу... мать вашу на лево взад-назад до трёх раз... За дверью стоял Моки. — Фокс, ты где пропадаешь... Maldito sea, да ты в хлам! — Завали, — буркнул тот в ответ, отворачиваясь и возвращаясь в комнату. Моки вошёл следом, притворил дверь. — От тебя несёт как от помойной псины. Ты что, всё это время бухал? — он пробирался к дивану, перешагивая бутылки и сор. — Ну и срач. Саймон, не слушая, уже скрылся на кухне. Зашарил по шкафам в поисках чистого стакана. Не нашёл, наплевав, вынул крышку с фильтром и приложился к кувшину с водой прямо так. Залпом осушил половину. Жить стало чуть более сносно. Саймон отдышался, отёр лицо и поплёлся в ванную. Душ не смыл похмелья полностью, но помог хотя бы немного прояснить мысли. К моменту, когда Саймон закончил, Моки уже прибрался в гостиной, и теперь рассматривал старинный кинопроектор, установленный на журнальном столике. — Какие-нибудь подвижки? — просил он. — Никаких. — говорить было всё ещё сложно от пульсирующей головной боли. — Прямо-таки никаких? Саймон промолчал, копаясь на полках стеллажа. Где-то должен был быть аспирин. — А на плёнках-то что было? В голове резко стрельнуло. Рука Саймона непроизвольно дёрнулась, он уронил с полки пару книг. Напряжённо выдохнул сквозь зубы. Моки не заметил странной реакции. — Ты выяснил, где Лейла? Как её вызволять? — Не знаю. — проговорил Саймон тихо. — Повтори. — тот прекратил возиться с проектором, встал, поворачиваясь. — Я не имею понятия. Повисла недолгая тишина. Моки задумчиво присел на диван. — То есть как, не имеешь? — он не привык к таким ответам. Саймон сдержанно вздохнул, отвернулся от стеллажей. — Всё это — он махнул рукой в сторону брошенных в кучу катушек с плёнкой, — Лишь обрезки основных записей. Подготовки к "испытаниям", как это называет Лайонс, неудавшиеся эксперименты. Некоторые... моменты с камер наблюдения. Он вырезал их из основных материалов и хранил у себя в личных апартаментах. — Но зачем? Головная боль пульсировала всё отчётливей. Саймон медленно сжал и разжал кулаки. — Для личного пользования, — наконец сказал он, понизив голос. — Лайонс прятал их, тщательно прятал. И смотрел в одиночестве, в свободное время. — Так... — Моки нахмурился, соображая. — Погоди. Я что-то не понимаю. Что значит, "для личного пользования"? "Это значит, что он не только психопат, но, возможно, ещё и онанист" Саймон прикрыл глаза, массируя переносицу. К чёрту аспирин, ему нужен виски. — Фокс? — Я тебе покажу. Он подошёл к куче сваленных катушек, поворошил их, выбирая. Некоторые были уже неисправимо испорчены, пластик местами погнут, местами расколот на куски — некоторые катушки он в гневе швырял в стену, едва досматривал. Потом ещё отпинывал ногой, если попадались на пути. Наконец нашлась катушка более-менее целая и с относительно нейтральным содержанием. Саймон вставил её в проектор, протянул язычок плёнки между колёсиков, закрепил его на второй катушке. Моки молча наблюдал. — Это может показаться... странным, просто досмотри. — Да что там... — Просто досмотри. Он включил проектор, знакомо затрещал и зашуршал механизм, на стене напротив проявилась картинка. Саймон, не дожидаясь начала действия, отвернулся, отошёл к окну. На подоконнике осталась последняя недопитая бутылка бурбона и стакан. Он осушил последние капли со дна стакана, наполнил его снова. На два пальца. — Чёрт... — прошептал Моки за спиной. Саймон не поворачивался. Пил. Спиртовый дух ударил в нос, встал комом в горле. "Хорошо, что у этих пленок нет звуковой дорожки". — Твою мать! — скрипнул диван: Моки неуютно ёрзал. "Ты погоди. Досмотри до конца" Саймон прикончил вторую порцию. Налил ещё. В голове пульсировало. Выпитое на пустой желудок жгло внутренности, начало подташнивать. — Так, нет. — Моки стремительно вскочил с места. — Хватит! За спиной щёлкнуло: Моки остановил проектор. Повисла пауза. Потом он длинно и вычурно выругался по-испански. Саймон допил свой бурбон и, налив ещё, наконец обернулся и передал другу стакан. Тот принял без вопросов. — Лайонс назвал это "Испытание частотами". Саймон глянул на стену с картинкой проектора. Стоп кадр получился весьма живописным. Лейла, прикованная к странному креслу креплениями, выворачивалась и сопротивлялась, как могла. Доктор Лайонс стоял позади, удерживая на её голове наушники, к которым тянулось необычно много проводов. Её лицо перекошено, его — бесстрастное, почти скучающее. Просторная рубаха Лейлы задралась сильно вверх, оголяя живот. Открылось даже её небольшое родимое пятнышко под правой грудью. Саймон очень любил это пятнышко. — Он делал заметки об этом в своей записной книжке. — он прислонился к креслу, скрести руки, — Они испытывали самые разные частоты и шумы в поисках чего-нибудь, что оказывало бы эффект на её аномальность. И это только один из целого ряда самых разных "испытаний". Моки долго молчал. Отставив стакан, достал сигареты, не спрашивая, закурил. Саймон поставил перед ним пустую банку из-под пива для пепла. — Так ничего и не выяснили. — продолжил он. — И это самая информативная запись. Остальные более обрывочные и более... специфичные. — "Специфичные"? — Моки сидел понуро, сигарета медленно тлела между его пальцев. Кусочек пепла упал на столик. — Как я и говорил, то, что я нашёл в его апартаментах — это личная коллекция самых... — "самых пикантных моментов. Этот сукин сын снимал её даже в душе. А потом пересматривал и наверняка..." Саймон тяжело опустился в кресло, медленно уложил ноющую голову на спинку, прикрыл глаза. — Не суть. Важно не это. — М? — Моки поднёс сигарету к губам, обнаружил, что она полностью дотлела. Уронил её в банку, достал новую. — Важна эта её аномалия. Видишь, что у неё на лбу? Тот нехотя снова поднял глаза на проекцию. Зажигалка замерла на полпути к сигарете, Моки нахмурился. — Это что? Цифры? — Фонд считает это таймер. Обратный отсчёт. Лайонс предполагает, что отсчёт — к чему-то нехорошему. "И тут я с ним согласен. Здравого пессимизма никогда не бывает слишком много" — Угу. — Моки помолчал. Но потом вдруг отложил сигарету, погасил зажигалку. — Эй. А это что? — он поднялся на ноги, подошёл к проекции вплотную. Наклонился, вглядываясь. Часть картинки, искажаясь, легла на его фигуру. Саймон, заинтересованный, скосил глаза со своего места, наблюдая. Наконец Моки выпрямился, ткнул пальцем куда-то на руку Лайонса. — Точно. Смотри. Саймон с трудом поднял голову, боль и бурбон будто утяжелили череп, затрудняя движения, тормозя мысли. — Я ничего не вижу. — Да присмотрись. — Моки явно оживился, — Здесь. Под его рукавом. Саймон сощурился. — Тату? По запястью Лайонса тянулась темная полоса со сложным узором. В первый раз Саймон подумал, что это часы или браслет, но теперь, особенно на этом стоп кадре, стало очевидно, что это татуировка в виде череды мелких символов. — Не просто тату. Это язык микмак. Моки повернулся к Саймону боком и закатал рукав на левой руке. Айтишник почти весь был прикрыт татуировками, которые большую часть времени скрывала просторная толстовка. В основном это были национальные индейские мотивы, и Саймон никогда не расспрашивал друга об их смыслах. Теперь же задумался. Моки тем временем указал на своё запястье. У самого основания его "рукава", словно браслет, руку обхватывал похожий набор символов. — Язык микмак? Моки кивнул. — Одна из сохранившихся письменностей индейцев. Не моего рода, но мама говорила, что наша прабабка пришла из микмак, и поэтому первое, что я набил, было это. — Он скрестил руки, задумчиво прислонился к стеллажу, снова оглядываясь на стоп-кадр видео. — Я тогда не разбирался в значениях. Тупой был. Только позже выяснил, что этой письменностью не пользуется Ayelihi, а только колонизаторы, французы. И именно те, которые тут, в штатах, организовали что-то вроде тайного общества. Саймон недоверчиво изогнул бровь. — Такие были слухи. — поторопился добавить Моки. Снова повисла тишина. Саймон вдруг осознал, что головная боль медленно, но верно отступает, пить больше не хотелось. Перед ним была зацепка. — Выяснишь об этом что-нибудь? Моки молча кивнул.

***

Плёнки горели быстро и красиво. Пластик плавился, целлулоид сворачивался черными комками. Саймон подкинул в огонь ещё пару бабин. Некоторое время наблюдал, как пламя пожирает катушки с записями. Но увиденные на них ужасы не покидали его. Едкий дым вышибал слёзы, вонь засела в носу. "На этой записи она проходила медосмотр. Её бесцеремонно хватали, щупали, кололи иглами, брали кровь, слюну, мазки..." Он скинул в бочку ещё пару катушек. "А здесь она спит в своей камере, по обыкновению распинав одеяло. Её тренированные ноги раскинуты по постели. На второй она переодевается после очередного лабораторного дня. Она, конечно, носит батистовое бельё" Саймон с горечью осознал, что, не смотря на все ужасы, на весь страх, что он видел и испытывал последние месяцы, им овладевает то самое чувство. В огонь отправилось ещё три катушки. "Испытание болью. Очередной допрос под препаратами. И запись приёма душа. Та самая, с которой Лайонс даже сделал распечатку." То самое чувство. Саймон бросил следом в огонь фотокарточки. "Совершенно нагая у ростовой линейки. Она всё такая же красивая, как и всегда..." Плотная бумага фото медленно скручивалась, чернея с краёв. Неумолимое чувство. Желание её. — Когда же ты успокоишься, выродок. — спросил он себя вслух. "Ты ведь любишь её. Это только естественно." Саймон стремительно оглянулся. Переулок вокруг был пуст. — Кто здесь? — неуверенно спросил Саймон в пустоту. Никто не ответил. Во мраке ночи было хорошо видно улицу напротив. Она была едва заметного зеленоватого оттенка. Затем перекрасилась в красный: переключился светофор. Небо совершенно чёрное. Откуда-то из-за угла светил неон магазинной вывески. "Я помогу тебе её спасти, только не сопротивляйся." Саймон шарахнулся прочь от бочки с догорающими записями, прижался спиной к стене. Что это было? Кто это был? Он глянул на свои руки. Как теперь это бывало, его собственные слабо светящиеся глаза осветили ладони в темноте. "Это я?" "Это я. Я давно тебе помогаю, хватит это отрицать." От неожиданности Саймон ругнулся. Вскинул голову, снова оглядываясь. — Кто ты? Но голоса больше не было. Сердце колотилось, в висках и за глазами пульсировало в такт. — Я слишком много выпил. — убеждал он себя. — Мне нужны колёса. Мне нужно хоть что-нибудь.

***

Была глухая ночь, но Елена не спала. Ответила на домофон таким же жизнерадостным голосом, как и всегда. — Детектив? Проходите, конечно! Встретила она его в этот раз не в халатике, но в простой хлопковой пижамке. "Почти как у неё в то время" — Вы настоящий полуночник, детектив. Вы... О боже... Вы вообще спите? Он опустил на пол её прихожей проектор. Выпрямился. Устало почесал щёку. Недельная поросль на лице скребла щёткой. Елена неодобрительно покачала головой. — Вам нужно отдохнуть, детектив. Выглядите даже хуже, чем обычно. "А ведь у неё волосы тоже волнистые. И такой же длины. Только, что гораздо темнее и жёстче". Она уловила что-то в его взгляде. Невольно сделала шаг назад. "Я что, пугаю её? Пугаю Елену? Бесстрашную жизнерадостную Елену. Пугаю, как и её" — Детектив, может... хотите выпить? Она отступила ещё на шаг, назад в комнату. Саймон перешагнул проектор, подошёл к ней вплотную. Поймал её за плечи. — Елена... — Да, детектив? — Елена, прости меня. — За чт... Она не договорила, прерванная его поцелуем. Грубым, настойчивым, напористым. Она растерянно сопротивлялась его рукам, срывающим с неё пижамку. Но только по началу. В комнате не горел свет и это было хорошо. Саймону было легче представить вместо черных волос каштановые. Вместо густой бронзовой кожи — бледно-розовую. Вместо карих глаз — зелёные. Вместо Елены — её. На какое-то время он забыл обо всём. О своём расследовании. О страхе за любимую. Об ужасах Фонда. О недельном запое. Он отодвинул всё сознательное, позволяя телу делать своё дело. А она, по доброте, сделала, что могла, чтобы дать ему необходимую разрядку. Она помогла ему. И даже не сказала ничего, когда в своём пике, сотрясая под ними кровать, он между стонов прошептал её имя. Не имя Елены. А после обняла его. Заботливо, позволяя ему впервые да долгое время заснуть крепким сном без сновидений. Она поглаживала его волосы, укутала его одеялом. Она была добра.