Часть 1

— Нет, ну надо ж было херню такую сморозить! — точно бы та самая сварливая девяностолетняя старушка ворчит Изосимова, раздосадованно кутаясь в «старушечью» (даром, что не из собачьей шерсти), разукрашенную старинным марийским орнаментом шаль. Холодно что-то зимой этой, слишком холодно. Батареи опять ни хрена не греют. Не греет и также этот злоклятый, вечно надо всем насмехающийся, уже нарвавшейся не на один расстрельный приговор веретник — тот самый, что в эту самую минуту вальяжно приближается к женщине с коварной, бесовской, чертовски обаятельной улыбкой. Рядом усаживается, руку кладёт на плечо по-хозяйски, да очки по-хозяйски, естественно, стаскивает и на носик цепляет, отчего-то удумав, что Башаров, объявляющий оценки им с Юликом и Максом, будет видеться в них лет на двадцать задорнее и свежее. — Ну, все правильно сказал так-то, — пожимает плечами, тыкая пальцем куда-то в центр старенького хозяйского (но дай Бог, отменно работающего), телевизора. — Бесы попутали зрителей, — его рука вновь касается спины — да не просто касается, а проходится по ней в мягком, казалось бы, нежном, поглаживании. — В семье как — муж должен всегда быть впереди! — А когда это ты мужем стать мне успел? — палец самопроизвольно — предательски (и сука, кокетливо) касается губ чернокнижника, предвосхищая его какую бы то ни было грядущую тираду. — Паскуда ты веретник… — Блять! — Череватый смеется — хохочет неподдельно, руку ко рту прикладывая в нервном, так хорошо изученном колдовкой жесте. — Это помнишь, как ты Левину тогда… Ну, пощёчину зарядила! — И еще раз бы зарядила! — Ангелина с самой чистейшей совестью убирает его руку со своей спины — да тянется к маленькому круглому зеркальцу, до этого мирно покоившемуся на стеклянном журнальном столике. Рука на автомате тянется к любимому, верой и правдой служащему ей уже херову тучу лет карандашу для глаз — сейчас необязательному совершенно. — Но он хоть мужик толковый, — открывает — будто и впрямь нехитрую стрелку «мазнуть» собираясь. — Может, все-таки принять его предложение сходить в театр? Ну, хотя бы чисто на потеху так жаждущей зрелищ публике? — Что предло… — Владик карандаш из ее рук едва не выбивает. Владик не слышит уже ни про публику, ни про потеху. Его глаза размеры кухонных блюдец принимают — разве что чёрных, как из кочегарки, а руки в кулаки нетерпеливые, яростные сжимаются — глядишь, вот-вот полетят клочки по закоулочкам! Или кулаки полетят — в морду ни о чем не догадывающемуся Максу. — Когда он тебя приглашал? Где это? — не спрашивая — не углядывая в этом ни малейшей необходимости, в мгновение ока хватает со стола айфон ведьмы пиздюшонок — да отскакивает тут же в сторону предусмотрительно, одновременно пытаясь взломать все возможные пароли. — Сука, да как же здесь войти?.. — Господи, да что за бес тебя окаянный попутал? — Ангелина тотчас вскакивает с места и кидается к нему. Ангелина очень, очень возмущена — и хочет непременно отправить Владюшу к его «любимому» Николаичу. Нахуй, естественно — куда им обоим, честно признаться, пора уже давно. — Отдай, отдай говорю! — вырвать, достать что есть силы пытается. Но ебать, детина-то, вымахал — а стремянки в её уютном съёмном жилище нет и отродясь не бывало. — Блядина такая! — А ты у нас зато венец целомудрия! — хохочет весело, истерично, до кучи айфон еще выше подняв. — Колись теперь, на какой спектакль вы собираетесь: «Ромео и Джульетта» или как там ее… «Бесприданницу»? — «Отелло», блять! — ура! Ведьма все-таки ловким движением выбивает телефон из его длиннющих, но таких неуклюжих ручищ. И как он в постели-то умудряется с ними управляться — да так, что Изосимовой не хочется даже затолкать их этому веретничонку в жопу — напротив, интересно даже, что они, заразы такие, вытворят в следующий раз? — Ну ты чего, а? — смотрит со вздохом, искренне, в самую душу — и Владик вроде верит. Владик вроде бы, даже смиренно опускает глаза — позволяя рукам колдовкиным, нежным, много раз от петли и прочих страстей-напастей его спасавшим, осторожно обвить его шею. Он жмется — жмется как дитя интернатовское — как котенок неласканный и сам во все угодно готов уж поверить, кажется — пусть и ебалась она с этим Левиным на деле тысячу раз. — Не делай так… Больше, — говорит, не всхлипывая разве что едва. — Хорошо, — проводит уже по покаянно-согбенной спине Ангелина, однако, все же, в долгу не оставаясь. — Но ты тоже хоть чуть-чуть следи за своим «помелом» в готзале. — Семь — и точка! Это твой потолок, — сотрясается в знакомом до ужаса приступе искристого, озорного смеха этот мелкий мерзавец и Изосимова уже знает, что последует далее. — Ангелина!!! — как полоумный — точно раненный триста раз в жопу орёт он, с все тем же неугасимым искреннем ребячеством уворачиваясь от сложенного в «дудочку» модного журнала — мощнейшего оружия в ее ни разу не хрупких женских руках… — Сам сейчас под «потолок» подпрыгнешь, скотина!