Часть 25. Каждый человек — лжец.

Солнце старательно пробивалось сквозь снежные облака. Маринетт проследила взглядом, как луч опустился на фонарный столб, затянутый ледяной коркой. Вчера кто-то сказал ей, что недавно было нехарактерное для здешнего марта потепление, но потом заморозки вернулись. Сегодня температура снова обещала подняться до едва заметного «плюса». И пусть до середины апреля сильных изменений ждать не стоило, Маринетт всё равно чувствовала, что рада этому маленькому просветлению. Может, солнце принесёт с собой хоть немного ясности, пускай и такой же холодной. — С тобой всё в порядке? — совсем рядом раздался чей-то голос. Маринетт моргнула, обернулась и с удивлением поняла, что перед ней стоит Софи Беннет — девушка, которую она подозревала, пока на горизонте не появилась Адель. — Всё хорошо, — помедлив, ответила Маринетт. Софи улыбнулась. — Ладно. Тогда не буду мешать. И кивнула на прощание. Маринетт проследила взглядом за её удаляющейся спиной. Теперь даже незнакомцы смотрели на неё с желанием помочь. Зло тряхнув головой, она оглянулась по сторонам, но коридор между Западным и Северным корпусами был пуст, что неудивительно, учитывая разгар учебного дня. Сколько же она здесь простояла, молча пялясь в окно? Куда она вообще шла? Ответ нашёл сам себя, когда зазвонивший телефон высветил на экране «мадам Гобер». Выключив звук, Маринетт наконец продолжила путь — её ожидал не самый приятный разговор. Будто застывший во времени кабинет декана встретил тишиной. Прошло несколько месяцев с последнего появления Маринетт здесь, но казалось, что не изменились и частички пыли, парящие в солнечном свете. Поразительная стабильность даже для такой глуши, где время и так течёт медленнее. — Меня оповестили о том, что в вашей семье случилось горе, — заговорила мадам Гобер, когда Маринетт заняла кресло перед её столом. — Приношу свои соболезнования. — Спасибо, — и пускай это была всего лишь вежливость. — Я понимаю, что вам хотелось бы подольше остаться с семьёй, — продолжила она после короткой, тщательно выверенной паузы, — и знаю, что вы также понимаете, почему мы не смогли дать вам это время. Маринетт кивнула. Конечно, она понимала. И, конечно, она бы всё равно злилась, случись нечто менее ужасное, но требующее её длительного отъезда. Но сейчас это проходило мимо, не вызывая ни ярости, ни желания скандалить. — Я бы, может, и хотела порекомендовать вам обратиться к нашему психологу, но чувствую, что вы вряд ли последуете совету. Поправьте меня, если это не так. Маринетт вздохнула. Она ожидала подобного, но двумя неделями ранее и с куда бóльшим упорством. Мадам Гобер явно вела разговор к чему-то другому, к чему Маринетт уже готова не была, а значит, придётся думать как отделаться уже на месте. — Всё верно, — нехотя ответила она. — Хорошо, — сняв очки, мадам аккуратно положила их на стол. — Тогда как вы посмотрите на то, чтобы провести несколько вечеров за беседой с мадам Ревиль? В Бельгии она была практикующим психотерапевтом, имеет докторскую степень, — Маринетт не подала виду, что знала об этом. Ещё до поступления сюда отец собрал короткие досье на всех преподавателей и работников. Маринетт изучала их, хотя сейчас уже мало чего могла вспомнить из написанного. Имидж мадам Ревиль плохо вязался с представлением о чопорном психотерапевте — женщина с непослушной копной рыжих волос и цветочными духами скорее напоминала хитрую, но малость инфантильную кокетку. Но эта кокетка за спиной имела опыт в медицине. — Мадемуазель, буду с вами честна. Я использую слово «беседа», потому что с профессиональной точки зрения эта ситуация противоречит этическому кодексу. Это Маринетт понимала тоже, и, конечно, планировала апеллировать им, отказываясь от предложения, однако его озвучивание отнимало у неё эту возможность. Мадам Гобер заговорила вновь, не давая возможности нормально обдумать ещё предыдущую фразу: — Мы с Анет уже говорили об этом, и она, мягко говоря, не в восторге от моей идеи. Но я даже рада её скептицизму, это многое говорит о профессиональных качествах. В итоге мы пришли к решению, что, если у нас с вами не останется других вариантов, она сможет провести с вами пару разговоров без захода в терапию. Конечно, вы вольны отказаться от моего предложения, — наклонившись чуть вперёд, она задержала на Маринетт долгий взгляд. — Однако я в любом случае буду настаивать на хоть каком-то компромиссе с вашей стороны. Я вижу, что вам нужна помощь в преодолении тяжёлого периода, и уверена — вы тоже это понимаете. Маринетт закрыла глаза. Наверное, ей и правда требовалась помощь, раз она была не в состоянии проанализировать подводные камни этого предложения. Как бы она поступила раньше? Конечно, отказалась. Но прежде никто и не говорил с ней о том, что она выглядит как человек, которому нужна помощь психолога. Она никогда не оказывалась в ситуации, когда её, окутанную трауром, простые неурядицы ставили в тупик. — Почему у вас весит эта картина? — спросила Маринетт, открывая глаза. Мадам Гобер на секунду замерла. Повернув голову, она посмотрела на «Мадонну утешения» — до сих пор единственное яркое пятно в кабинете. — Она напоминает мне о жизни, — спокойно ответила она, намечая на лице тень вежливой улыбки. Но внимание Маринетт привлекло не это, а её пальцы, уж слишком сильно сжимавшие ладони — деталь, выбивающаяся из общего показательного спокойствия. Что настолько сильно могло тревожить женщину, если спустя столько времени с тех пор, как картина висит в кабинете, банальный вопрос о ней всё ещё вызывал волнение? — О жизни, — глупо повторила за ней Маринетт. Простой вопрос — бредовый ответ. Зачем нести такую чушь? Мадам Гобер молчала. — Я подумаю над вашим предложением, — в итоге сказала Маринетт, заметив, что пальцы мадам разжались. — Я могу идти? — Да, конечно. Буду ждать вашего решения. Хорошего дня, мадемуазель, — ответила она, улыбаясь уже чуть более открыто, но в тёмных глазах угадалось и лёгкое смущение. — До встречи, мадам. Маринетт поторопилась уйти подальше от своеобразной атмосферы кабинета. В академии было много преподавателей со странностями, что, в сущности, было вполне логичным. Какой нормальный человек согласится чуть ли не круглогодично работать и жить в вечно холодной глуши леса? Все они бежали сюда от чего-то: мадам Парсон залечивала своё горе после потери мужа; мадам Бунге, пережив автокатастрофу, стала бояться шума машин; месье Бергман после второго развода решил, что социум разрушал его личность, и всё вокруг напоминало о любимой, но уже бывшей жене — она была известной актрисой. А мадам Ревиль переехала сюда из Бельгии, когда на очередном сеансе на неё напал её же пациент, и, как она сама рассказывала, тогда вспомнила, что за всю жизнь безопаснее всего ощущала себя в академии, выпускницей которой была. Маринетт уже не помнила, чтó было в досье на мадам Гобер, но наверняка очередная драматичная история. Может, более трагичная, чем у других, раз мадам даже повесила картину, вечное напоминание, из-за которой так тряслась. Или отчасти дело могло быть в более длительном сроке работы в академии — не каждый выдержит годы такой жизни. Но ясно одно: мадам Гобер не образец разумности, и так легко доверять ей не стоило, особенно, когда дело касалось ментального здоровья. Дойдя до центральной лестницы, Маринетт остановилась. Она не знала как именно, но утром забыла про учёбу, поэтому, когда пошла к декану, не взяла с собой никаких вещей, кроме ключа и телефона. При мысли о том, что придётся сначала идти в Северный корпус за сумкой, а потом возвращаться, её охватила уже знакомая усталость. От решения просто вернуться в комнату и лечь спать останавливала лишь крупица логики: она кричала, что Маринетт нужно возвращаться к людям. И как бы ей сейчас ни хотелось в очередной раз отмахнуться, Маринетт знала, что рано или поздно придётся послушать доводы разума. Поэтому, ещё немного подумав, она направилась в Главный зал, с неохотой, но признавая, что делала это с надеждой ни с кем из знакомых не пересечься: до большого перерыва оставалось ещё полчаса. Главный зал оказался не совсем пустым — редкие ученики сидели кто где, но по большей части поодиночке. Маринетт взяла еду: лёгкий суп и какой-то салат, и села за привычный стол. В последние недели ей редко удавалось поесть наедине, чаще всего кто-то из друзей почти силой тащил её на обед, или приносил в комнату. Даже Нино с Лукой однажды выловили её у аудитории, где она предпочла переждать перерыв, и потащили за собой. Тогда Маринетт не особенно задумывалась об этих событиях, но сейчас, вспоминая, понимала, что все они и правда заботились о ней. Неожиданно эта мысль вызвала не раздражение, а неловкую теплоту. Шуичи ушёл, но здесь она, как оказалось, осталась не одна. Мельтешение за окном привлекло внимание: во дворе несколько учеников играли в снежки. Раскрасневшиеся, они смеялись, бегали друг за другом и падали. Маринетт наблюдала за ними, пока те не скрылись из поля зрения, уйдя куда-то дальше по периметру. Удивительно, что, живя в одном месте, люди так по-разному относились к нему. Вряд ли Хлоя и Алья сегодня порадуются долгожданному солнцу и пойдут на улицу лепить снежные статуи, вряд ли к ним присоединится Лука или Нино. Рука, сжимающая вилку, затряслась. Почему даже здесь, вдали от всего мира, наедине с природой, они не могли жить в спокойствии? Ведь через пару лет они разъедутся по домам, но уже не будут такими молодыми, как сейчас. Закончив с едой, Маринетт поспешила уйти из Западного корпуса, где поток студентов уже начал заполонять коридоры. Уже в комнате она достала блокнот. Желание сжечь его к чертям останавливало только то, что для этого придётся идти в одну из общих комнат с камином, а там наверняка будут люди. Да, в академии есть свои тайны. Да, администрация явно нечиста совестью, а кто-то из учеников знает больше, чем может прямо сказать. Но в сухом остатке было бы страннее, если бы в здании, которому уже несколько веков, тайн не было вовсе. Так почему они должны страдать из-за этого? Они пытались что-то исправить. Не получилось. И что с того? Кому они помогут, если продолжат тратить всё своё время на то, чтобы изводить себя из-за загадочных надписей? Пару дней назад Маринетт всё-таки рассказала Адриану про чёрные глаза Дороте. И теперь жалела об этом. Наверное, этому факту следовало оставаться только на страницах злосчастного блокнота. Ведь даже если в декабре Маринетт не придала этому особого значения, то, наверное, на то были причины. Воспоминания, как назло, были сумбурными. В блокноте она предположила, что это могло быть побочное действие наркотиков, проявлением психического расстройства. Но, может, это была только тень, игра воображения? Могла ли Маринетт вообще утверждать, что видение было полностью правдивым? Но пути назад уже не было — Адриан всё знал, и отнёсся к этому довольно серьёзно. Теперь предстояло убедить его, что стоит забыть обо всём, и просто позволить стенам академии и дальше хранить свои тайны. Потому что Маринетт больше не была готова и дальше позволять этому месту разрушать себя.

***

Алья не торопилась уходить из комнаты отдыха. Она знала, что Маринетт сейчас наверняка спит, будить её своим шебуршанием не хотелось. Опять. В последние недели их налаженный быт превратился в своё жалкое подобие. Алья знала, что у Маринетт что-то случилось в семье, и пусть спрашивать напрямую у неё самой она уже даже не пыталась, а Адриан не спешил говорить, что конкретно произошло, хотя точно знал, догадаться не составило труда — кто-то умер. Достаточно близкий, раз всегда собранная и готовая к бою Маринетт, уже несколько недель иногда не находила в себе сил даже спуститься на ужин. Алья старалась по возможности облегчить состояние соседки, даже если для этого требовалось уйти из комнаты. Порой она думала о том, что это несправедливо, ведь, казалось, они с Маринетт неплохо поладили, учитывая и небольшой срок их сожительства, и разные характеры, но на смену этим мыслям быстро приходил стыд. Вот и сейчас Алья знала, что лучшим решением будет подольше не возвращаться, может, до ужина. Потом она постарается вытянуть Маринетт в Главный зал и, может, сегодня та будет более сговорчива. В последние дни она вроде начала приходить в себя. И то облегчение, которое из-за этого испытала Алья, повергло её в шок. Давно ли от благополучия Маринетт стало зависеть её собственное настроение? Ответ на этот вопрос никак не находился ни в мыслях, ни, тем более, в книге, которая лежала на коленях, уже минут десять раскрытая на одной странице. Алья без сожаления захлопнула её, когда увидела вошедшего в комнату Нино. Тот, конечно, направился к ней. — Привет. Она неохотно кивнула в ответ. Насколько уместным будет уйти сейчас? — Почему сидишь здесь? — спросил он спустя целую минуту молчания. — Читаю, — и посмотрела на обложку книги: «Убийство в восточном экспрессе» Агаты Кристи. Многие хвалили её, поэтому Алья решила, что сделать на неё обзор в блоге было бы неплохой идеей, но с тех пор прошло два месяца, а она так и не продвинулась дальше тридцатой страницы, и дело было далеко не в самой книге. — Ясно. Развалившись в кресле, Нино покрутил головой, без особого интереса рассматривая людей. Взгляд Альи задержался на его смуглой шее, где-то там бился пульс. Раньше она любила украткой целовать это место. — Давно мы, — громко заговорил он, но, поймав её взгляд, запнулся, — не болтали, — закончил он как-то неловко. Удивлённо подняв брови, Алья кивнула. Пускай фраза и была глупой, она не спешила даже в мыслях насмехаться над его попыткой — в их ситуации любое начало диалога выглядело бы или жалко, или глупо, или всё вместе. — Не думала, что всё закончится так, — сказала Алья, надеясь звучать легко и насмешливо, но в итоге вышло даже более печально, чем она могла представить. Напротив неё сидел человек, в котором она видела смысл жизни, но который, в свою очередь, не видел в ней даже человека. — Почему ты хотел вернуть меня? — еле шевеля губами, спросила Алья, чувствуя, как участился пульс. Вопрос, давно мучавший её, но она так боялась задать его, ведь в ответ могла услышать то, на что втайне надеялось сердце — искренние слова раскаяния в своих ошибках. И тогда её и так хрупкая броня развалилась бы в один миг. Хлоя и Маринетт совсем бы не обрадовались, узнав, что она делает. — Я говорил тебе, — тихо отозвался Нино, опустив глаза к полу. — Потому что только тогда осознал насколько ты дорога мне. Говоря это, он выглядел искренне. Впервые его не смущали люди вокруг. — Но ведь это не так, — всё, что смогла сказать Алья. Наверное, по её взгляду он понял, что не сможет переубедить её, потому что, резко подняв голову и только собравшись говорить, он сдулся на глазах. — Прости. Сдерживая слёзы, она отвернулась. В относительной тишине просторной комнаты раздался смех: группа из нескольких студентов, сбившаяся в кучку, смотрела что-то в телефоне одной из девушек. Зависть вспыхнула в Алье мгновенно. Господи, почему они не могли жить так же? Видимо, у Нино подобный вопрос возник тоже, потому что через некоторое время он заговорил снова: — Я больше не находил писем. — Это хорошо, — ответила Алья, переводя на него взгляд. На контрасте с теми смеющимися ребятами она вдруг заметила его синяки под глазами. Они что, все выглядели так ужасно, и настолько привыкли к подобному, что даже не замечали этого друг в друге? Кто-то из них вообще хоть раз интересовался, хорошо спалось ли человеку, если его лицо утратило свежесть, или это уже стало такой мелочью, что не стоило и упоминания? — Как там Маринетт? — спросил Нино. — Думаю, начинает приходить в себя, — устало выдохнула Алья. — Надеюсь, так и есть, — напряжённо пробормотал он. И на первый взгляд такая вовлечённость совсем не вязалось с тем, какие напряжённые отношения продолжали складываться у них с Маринетт, в том числе и из-за Альи. Но, видимо, Нино было проще ненавидеть её, пока она продолжала помогать им, в том числе и ему. Время после празднования дня основания академии было ужасным: тогда они даже не успели в полной мере осознать произошедшее с Лайлой, а уже через пару дней потеряли и Маринетт; Хлою забрала сестра, Лука от силы раз в день появлялся на ужине и огрызался на всех, а из Адриана было не вытащить ни слова. Тогда единственным человеком, с кем Алья могла проводить время, чтобы не сходить с ума в одиночестве, стал Нино. Только в тот момент она в полной мере осознала проблему, о которой первой догадалась Хлоя: они не смогут найти спокойствия в других людях, пока будут в академии. Алья и подумать не могла о том, чтобы принять помощь соседок, которые заглядывали к ней, предлагая на время или перебраться к ним, или, чтобы кто-то из них остался у неё. Ещё недавно казавшаяся невозможной перспектива, что между хорошей знакомой и Нино она выберет Нино, стала грустной реальностью. Парень, изменивший ей, по иронии стал единственной возможностью не сойти с ума в ворохе собственных мыслей. Алья не тешила себя надеждой, что временное сближение может служить началом к их примирению, да и времени на переживания об их отношениях у неё оставалось не так уж много. Но всё-таки возвращение Маринетт и Хлои вернуло ей спокойствие ещё и потому, что ничтожный шанс на сближение с Нино, за которым точно последовало бы чувство вины и неминуемые страдания, так и не стал реальностью. Это время было для Альи ужасным, но она не думала, что оно может вернуться, уже в другой форме. Сейчас... происходило нечто подобное, пусть и не в полной мере. Странно, но даже присутствие Хлои не слишком помогало ей оставаться на плаву. Но думать обо всём этом было тревожно. Из раза в раз Алья гасила в себе размышления, потому что боялась прийти к выводу, что в конечном счёте её моральное состояние, да и вся жизнь в академии, стала зависеть не от множества факторов, а от Маринетт. — М, да, надеюсь, скоро всё наладится, — зачем-то сказала она, лишь бы не продолжать сидеть в молчании. — Ха! Нино громко усмехнулся. И правда, сколько раз за последние месяцы они произносили эту фразу, а потом наблюдали, как всё становится только хуже. Алья даже улыбнулась. — Мы всегда можем уехать, — сказала она, отчасти потому, что в какой-то момент узнала, что это не простая истина, а привилегия. Затянувшееся молчание Нино, который ещё с ночи смерти Флоренс всеми руками был «за» побег, обескуражило. Неужели его тоже что-то держит здесь, как и Маринетт? — Я уже обсудил это с родителями. Скорее всего, летом я уеду. А. Вот оно как. Дело не в неуверенности, а совсем наоборот. Алья подавила в себе желание сказать нечто наподобие «последний год остался, уже доучился бы». Она была не настолько глупой, чтобы не понять: Нино принял это решение не за день и не за два, он устал и был напуган. Не ей судить его. — Хорошо, — тихо сказала она, встречаясь с ним взглядом. Нино слабо улыбнулся ей. — Что насчёт тебя? — неуверенно спросил он следом. Сердце забилось быстрее. Не так давно она сама предложила Хлое отчислиться. Это не было спонтанным желанием, но в какой-то момент стало чем-то вроде их собственной стандартной фразой утешения, как «всё будет хорошо». Ей становилось спокойнее, когда она представляла, как берётся за ручку чемодана, подходит к двери, в последний раз оглядывает полупустую комнату, затем выходит в коридор, спускается по лестнице, садится в машину и уезжает. Эти мысли появлялись нечасто, но каждый раз дарили утешение и понимание, что она в любой момент может вырваться отсюда. Но в то же время Алья понимала, что вряд ли готова серьёзно заговорить о том, чтобы вернуться. Полтора года в академии... в сущности, не так уж много, чтобы по-настоящему полюбить это место, но достаточно, чтобы не хотеть возвращаться. Да и куда возвращаться? К родителям, чьё присутствие ощущаются повсюду, но только не рядом. Когда они, кстати, созванивались в последний раз? — Я не, — она мотнула головой, — не знаю. Наверное, если Хлоя скажет, что хочет уехать, Алья поедет за ней. — Может, это и не моё дело, но всё-таки серьёзно подумай об этом. Ты заметила, какой Адриан хмурый в последнее время? — Мы все хмурые, — перебила его Алья. — Не в этом дело. Он другой. Выглядит так, будто что-то знает и вот-вот собирается свалить нам это на голову. А я, блять, не хочу. Пусть молчит и дальше. Пусть дотянет со своими секретами до лета, пока я не свалю. Алья неловко поджала губы. Не то чтобы она понимала о чём конкретно говорит Нино, может, это вообще уже была паранойя, но всё же её смущали оба варианта, и было даже неясно какой хуже: тот, в котором их ждёт очередная тайна, или тот, в котором Нино начал сходить с ума из-за стресса. Когда разговор с бывшим исчерпал все безопасные зоны, Алья поспешила вернуться в комнату, и по дороге всё думала о том, по каким же признакам Нино решил, что Адриана тяготит какая-то недосказанность. С неудовольствием она понимала, что не способна найти ни аргументы за, ни против: в общей массе людей, когда они в очередной раз собирались вместе, фигура Адриана не слишком интересовала её, поэтому она никогда не торопилась выискивать в его лице микровыражения. Если же говорить о его разговорах и интонациях, то и тут она не чувствовала ничего странного, потому что в последние месяцы они все, по сути, только о странностях и говорили. В комнату Алья заходила тихо: на случай, если Маринетт уже спала. Но, на удивление, её в комнате вообще не оказалось. Включив свет, Алья бросила сумку у входа, планируя сразу сходить в душ. Её внимание привлекла открытая тетрадь, валяющаяся в центре комнаты — очевидно, не её. Алья застыла. Ей не хотелось думать о том, что её предположения о том, что Маринетт пускай постепенно, но приходила в себя, оказались ошибочны, и это было лишь затишье перед бурей — истериками с разбрасыванием вещей. Она убрала тетрадь с пола на стол. Следом, как и планировала, закрылась в ванной. Стоя под душем, она подумала о том, что нужно хотя бы попытаться привести себя в чувство: эта бесконечная полоса тревог и стресса стирала всё то хорошее, на что у неё вообще-то оставалось право. Даже блог, столько лет бывший отдушиной, начал казаться роскошью, которой она недостойна, пока кто-то из близких страдает. В итоге, спустя час, уже устроившись на кровати, она неуверенно достала блокнот с идеями для блога и начала листать его в поисках такого нужного сейчас вдохновения.

***

Убедить Адриана в том, чтобы свернуть все разговоры про тайные дела академии, оказалось труднее, чем Маринетт предполагала. Стараясь говорить витиевато, обходя острые углы, она как-то странно быстро выдохлась. В это утро, вдруг чувствуя себя бодрее, чем в многочисленные прошлые дни, она ненадолго поверила в то, что месячный перерыв никак не скажется на её физической и умственной активности, хотя уже к полудню убедилась в глупости этих ожиданий. — Ты серьёзно? — во второй раз спросил Адриан, между тем продолжая терпеливо выслушивать её наверняка ужасно путанные и медлительные аргументы в пользу того, почему стоит полностью остановиться. Казалось, он так погряз в роли человека, который держит под контролем остальных, что теперь не мог поверить в её бессмысленность. — Мы только угробим остальных, — сказала Маринетт, делая ещё шаг к стене. От того, чтобы позорно облокотиться о неё, останавливали лишь остатки самоуважение. — Только на днях ты рассказываешь о чертовщине с Дороте, а теперь настаиваешь на... этом, — он неопределённо махнул рукой. Маринетт предпочла промолчать, ожидая, что вскоре он продолжит говорить. — Я понимаю, что из-за, — Адриан сделал паузу, оглянулся. — В общем, я понимаю, все твои мысли сейчас сосредоточены на другом. Но разве стоит принимать такие радикальные решения? Они стояли в Западном корпусе, завтрак был в полном разгаре, так что в коридорах было не так уж много людей, но всё же они были. Маринетт толком и не смогла бы объяснить, почему решила поднять эту важную тему в таком совершенно неподходящем месте и в столь же неподходящее время, но, встретив Адриана, просто не смогла промолчать. И хотя импульсивной её назвать было нельзя, в последние недели многие решения она принимала практически не думая: слишком уж много сил это отнимало. — Я ещё тогда сказала тебе, что мы не найдём этого анонима, — резко ответила Маринетт, надеясь скрыть за этим накатившую усталость. Адриан отвёл взгляд, поджав губы, ещё раз осмотрелся вокруг, на этот раз медленнее. — Поговорим после занятий, ладно? Она тут же кивнула. Теперь им предстояло пойти в Главный зал. Полный людей, голосов и запахов. Маринетт затошнило от одной мысли, что там ей придётся провести следующие минут пятнадцать минимум. — Выйдешь со мной на улицу? Мне нужно подышать, — сказала она раньше, чем обдумала просьбу. Но лицо Адриана смягчилось. Ненавязчиво взяв её под руку, он пошёл к ближайшему выходу. Сегодня снова было пасмурно. Подтаявший было снег превратился в ледяную корку, которая в последующую ночь припорошило снегом. Они остановились на крыльце. Холодный ветер тут же нагнал на кожу мурашки. Глубоко вдохнув, Маринетт расслабленно закрыла глаза. Адриан стоял чуть позади, поэтому, повинуясь мимолётному порыву, она позволила себе облокотиться о него спиной. Его тёплая рука легла ей на плечо. Здесь, в тишине, Маринетт вдруг показалось, что им не по двадцать, а обоим уже далеко за сорок; и стоят они не на окраине Швеции, в глуши, а где-то ещё, в саду их общего дома. И мысль эта тёплой патокой растеклась где-то в животе. Она открыла глаза, но знакомый пейзаж внутреннего двора академии, сейчас заснеженного, не прогнал пелену фантазии. Захотелось тут же спросить Адриана о будущем, о его планах после выпуска. Но она сдержалась. Они вместе вернулись на завтрак, где встретили всех остальных. Слушая их бессмысленный трёп, Маринетт почти не испытывала желания уйти — она посчитала это успехом. После занятий Адриан дождался её у кабинета, и они не спеша пошли к нему. Поступая сюда, последнее, что представляла Маринетт, — что будет прогуливаться по коридорам под руку с парнем. Она ни за что не поверила бы, что этот парень будет спасать её из тёмной пучины горя, а она не только не будет противиться этому, но и сама попросит о помощи. Продолжившийся утренний разговор не задался. Уставшая, Маринетт быстро поняла бессмысленность этой попытки, когда вздрогнула от его голоса, звавшего её, и осознала, что прослушала всё, о чём он говорил. — Прости, — с лёгкой досадой сказала она, накрывая ладонью глаза. Яркий свет люстры навевал тоску более острую, чем вид из окна на бескрайний лес. — Оставайся сегодня у меня, — жалость в его голосе вызвала вспышку смущения, но Маринетт постаралась утихомирить её. Вообще-то этим вечером она планировала продолжить медленные разборы завалов по учёбе, хотя от одной мысли об этом хотелось разве что уснуть. — Ладно. Душ помог немного развеять усталость, так что в кровать Маринетт ложилась уже думая не только о сне. И поэтому, когда Адриан вслед за ней ушёл в ванную, она достала телефон и даже нашла в себе силы прочитать десяток страниц научного труда одного именитого профессора, который её преподавательница по философии настоятельно рекомендовала прочитать для завтрашнего теста. Ещё пару недель назад Маринетт сочла бы дикостью занимать голову этой ерундой о Гераклите. Сегодня же, даже находясь в тишине комнаты, лёжа в постели, она была готова сделать это, зная, что, усни она сейчас, ей наверняка станет легче. Зная, что есть шанс увидеть во сне Шуичи. Но это казалось неправильным. Адриан вышел из ванной. Его светлые волосы слегка распушились, а бледная кожа местами покраснела. У Маринетт перехватило дыхание от подступающих слёз: он всегда был так добр к ней. Отложив телефон, она молча протянула к нему руку, он медлил всего пару секунд, вглядываясь в её лицо. Его ладонь всё ещё была слегка влажной. Маринетт крепко сжала её. Адриан сел на край кровати, медленно провёл большим пальцем по коже. — Шуичи научил меня плавать, когда мне не было и четырёх лет, — тихо сказала Маринетт. — Он часто высматривал волны и настаивал, чтобы мы лезли в воду. Потом начал засекать время, проверяя, как долго я способна задержать дыхание; на суше связывал мне руки и ноги, требовал, чтобы я выпутывалась. Я долго не понимала, что происходит, но продолжала делать то, что он говорил. Потом уж он сам объяснил, что, живя рядом с большой водой, я первым делом должна приспособиться к этой великой силе, научиться уважать её, но не роптать, — горло сдавили невыплаканные слёзы. — Спустя годы я, конечно, догадалась, что он тренировал меня, потому что боялся не стихии, а людей. Ей на миг представилось, что Шуичи жив, ждёт её дома, в своей спальне, а не лежит в гробу под землёй на семейном кладбище; что наступит лето, она ненадолго вырвется из академии, вернётся домой, и они, как и раньше, пойдут к побережью. — Я не понимаю как жить с этими воспоминаниями, — прошептала Маринетт, закрывая глаза, — зная, что только они и остались. Прав был Сарт, говоря, что ад — это другие. И Маринетт стала одной из «других», она с готовностью шла на то, чтобы «заморозить» брата в своей голове, оставить его там в виде обрывочных воспоминаний и цельных характеристик. Она знала, что с каждым днём боль потери будет настолько же притупляться, насколько и расти, лишь сменит форму. Сейчас эта боль была свежей, она занимала мысли, но спустя дни, месяцы, годы она протянет свои щупальца по всему телу и будет напоминать о себе не круглые сутки, а начнёт бить избирательно. И вот тогда Шуичи перестанет быть человеком, он станет изысканным абрисом того, кем когда-то был. Маринетт всю жизнь наблюдала, как мама превращалась в призрака, преследующего каждый разговор. Теперь их будет двое. Невыносимая несправедливость. Адриан перебрался в кровать, а Маринетт устроила голову у него на груди. Слушая его дыхание и чувствуя мягкие поглаживания по голове, она подумала уже о его семье. Его прадед уже семьдесят лет жил без своей жены. Скольких ещё он успел потерять за это время? Скольких предстоит потерять Адриану? Если они действительно решатся быть вместе, однажды ему придётся хоронить и её, а потом жить ещё столько же. — Прости меня за Адель, — ровным голосом вдруг проговорила она. Кажется, эти слова раньше так и не были ею произнесены. Какое упущение. Но он, конечно, ничего не ответил.

***

Первая встреча с мадам Ревиль в качестве не психотерапевта, но кого-то очень близкого к этому состоялась в пятницу после занятий. Помещение, в котором они оказались, было личным кабинетом мадам, буквально соседняя дверь от их учебного кабинета, но атмосфера здесь была иной. Маринетт недолго разглядывала интерьер, но огромное количество полок, целиком заставленных комнатными растениями, и пестрящий всеми возможными цветами ковёр сложно было не оценить. Два кресла, находившиеся у правой стены, пусть и были странного горчичного оттенка, но выглядели удобными, а винтажный торшер рядом и небольшой круглый столик с уже стоявшими на нём двумя аккуратными белыми чашечками, навевали ощущение уюта. Именно там они и устроились. — Здесь чай, — улыбнулась мадам Ревиль. — Спасибо, — ответила Маринетт, но к чашке не притронулась. В голове продолжала крутиться мысль, что эта встреча не обязательна, что вообще-то её никак не смогут принудить к чему-то подобному, что бы там ни намекала мадам Гобер. И она совершенно не представляла, как Ревиль планировала помогать ей, учитывая, что Маринетт о своём брате трепаться не собиралась. — В последнее время погода очень изменчива, — мадам Ревиль заговорила спустя десяток секунд после того, как повторно объяснила цель и нюансы этой и последующих бесед. Маринетт молча кивнула. — Такие перепады давления многие переносят непросто. — Наверное. — Бывает, из-за этого люди чувствуют усталость и желание постоянно спать. Вам это знакомо? Маринетт вздохнула. Странный способ узнать о её проблемах со сном и восприятием реальности. — Да. — И как вы поступаете? — Сплю. Мадам Ревиль снова улыбнулась. — Сон — хорошее лекарство. Жаль, что после иногда болит голова. Несправедливо, как по мне. И опять тишина. Потому что Маринетт не стремилась заполнять паузы болтовнёй, а Ревиль, пусть наверняка и понимала, что она не будет этого делать, но не могла не предоставить такую возможность на всякий случай. — А как у вас идут дела с учёбой? Всё-таки поступили вы не в начале года. — Давно успела наверстать. — Для вас учёба не кажется чем-то трудным? — Верно. — А в последние недели? — Стало тяжелее, — после недолгих раздумий ответила Маринетт. Всё-таки хоть что-то говорить стоило, иначе ведь не отвяжутся. Следующие несколько минут прошли в бессмысленным диалогом об учебных делах. Маринетт одновременно и хотелось наконец добраться до сути, но также она с неудовольствием понимала, что и там придётся говорить. — Механизмы преодоления у всех разные, — расплывато сказала мадам Ревиль после того, как Маринетт упомянула их преподавателя истории, который на своих лекциях вечно стремился вызвать у студентов сочувствие ко всем смертям и трагедиям, о которых он рассказывал даже мельком. Такой избыток драматизма нередко вводила в уныние. — Наверное, — тише ответила Маринетт. Если её односложные ответы служили для мадам сигналом о неготовности Маринетт подходить к насущному вопросу, то она была права лишь отчасти, потому что дело было ещё и в том, что Маринетт точно не намеревалась сама начинать эту тему. Мадам Ревиль, видимо, не уловила этого и теперь, потому что тема разговора снова свернула. На этот раз диалог затронул увлечения и хобби. Даже не увлечения самой Маринетт, а какие-то сторонние: то, что шахматы великая игра, но опасно погрязнуть в партии и не заметить затёкшую спину; то, что плавание хорошо разгружает голову, но вода, затёкшая в уши, очень раздражает; то, что гербарий кажется бессмысленным занятием, пока не проникнешься его романтикой. Маринетт понимала, что мадам Ревиль пытается расслабить её. Но после учебной недели даже их пятнадцатиминутный диалог ни о чём уже начинал ощущаться, как вязкий мёд, стекающий по плечам и спине: липнущий и тяжёлый. — А в последние недели вы как-то радуете себя? И снова, крадучись как кошка, осторожно трогающая лапкой воду, мадам задала более конкретный вопрос. Маринетт вздохнула, но послушно задумалась. Шуичи мёртв. Она не имела никакого права развлекать себя. Но всё же кое-что её всё-таки радовало: внезапная терпимость их компании к её странному состоянию без особых попыток узнать, что случилось, забота девочек, в особенности, Альи и, конечно, Адриан. Одно его присутствие успокаивало кажущуюся вечной бурю в голове и душé. — Намеренно — нет, — в итоге заключила Маринетт. — А ненамеренно? — Да, — отрезала она. Распинаться про Адриана казалось чем-то неправильным. Мадам улыбнулась уголками губ и потянулась к чашке, в её длинных аккуратных пальцах та выглядела естественно и гармонично. — Помню, раньше стены академии давили на вас. С тех пор ощущения изменились? — Я привыкла, — и это ведь даже не ложь. Маринетт не могла быть уверена в том, что её приятные чувства к академии вызваны самим местом, а не её способностью к адаптации взаперти. — А что насчёт других студентов? Как тебе местный контингент? — Скорее я была вынуждена найти приятелей, — Маринетт усмехнулась. Иногда ей приходили мысли, что, не случись той ночи с Флоренс, она бы так и осталась одиночкой, проводящей редкие вечера с Лайлой в библиотеке, появлялись в голове. Было интересно представлять и такой сценарий. — Они тебе нравятся? — Временами. Снова последовало несколько вопросов на отвлечённые темы. Только к этому моменту её переутомлённый мозг дошёл до понимания, что сегодня они с Ревиль и не собираются затрагивать семью, утрату и то, как Маринетт нужно справиться с этим. Было бы проще, скажи мадам об этом заранее, но та предпочла заставить её вариться в собственном соку всё это время. Когда их разговор подошёл к концу, Маринетт была рада уйти от Ревиль, хотя этого чувства по отношению к ней она не испытывала уже давно. Всё-таки в стенах учебного кабинета та нравилась ей гораздо больше. Ну, или дело было в самой сути диалога: на занятиях они обсуждали только дар и карты, здесь же обсудили, кажется, всё, кроме этого. Голова гудела, её тяжесть ощущалась физически. И всё, чего сейчас хотелось Маринетт — дойти до комнаты и лечь спать. Но там её ждал «сюрприз» в лице Лайлы. Усталость на её лице заставила Маринетт повременить с просьбой уйти. Альи, которая в последние недели брала на себя роль человека, намекающего остальным об уходе, в комнате не было, хотя по примятому покрывалу на её кровати и раскрытой книге страницами вниз было ясно, что пустила Лайлу именно она, а потом ушла, что неудивительно. Невпопад Маринетт подумалось о том, какие взаимоотношения складываются между подругой и соседкой. Несколько недель назад ей казалось, что их можно охарактеризовать, как вполне приемлемые и даже приятельские, но что происходит сейчас она уже не знала, пусть они и были у неё на виду всё это время. — Привет, — вяло поздоровалась Лайла, не меняя позы. — Ты чего здесь? Маринетт подошла к кровати и села рядом. Глаза слипались. — Ты вчера сама просила, чтобы я пришла, — голос её звучал чуть ли не более безжизненно, чем у Маринетт. — Не помню, — честно сказала она. В последние дни, когда в очередной раз начинало казаться, что разум наконец вернулся в норму, она продолжала сталкиваться с тем, что остальные раз за разом напоминали ей о разных вещах, забытых ею. — Где была? — без особого, впрочем, интереса спросила Лайла. — Мадам Гобер настояла на том, что мне нужна психологическая помощь. Только после этих слов подруга, кажется, ожила. И в этот же момент Маринетт поняла, что Лайла не переставала перебирать в пальцах подол форменной юбки, хотя раньше за ней таких нервных привычек не замечалось. — Не стоило тебе соглашаться, — недовольно пробормотала она. — Знаю. — Вечно ко всем пытаются в голову залезть. Сборище дураков. Маринетт промолчала. В целом она была согласна с непринятием некоторых моментов политики администрации, но не настолько, чтобы сейчас тратить на их обсуждение силы, которых и так осталось совсем мало. И впервые тишина рядом с Лайлой начала ощущаться иначе — удушающей. Вместо ответа Маринетт положила голову ей на колени. Лайла угасала. Казалось, тогда в больнице ей стало лучше не только физически, но поправилось и душевное состояние. Но возвращение в академию свело всё на нет. Маринетт не представляла как помочь ей, и это бессилие злило. Это ведь её сестра — родная кровь по маме. Хотя и познакомились они не потому, что были семьёй, а потому, что обе носили в себе проклятый ген, а узнали друг о друге при ещё более неприглядных обстоятельствах. Лёгкая рука коснулась её волос, провела по ним, убрала с лица пряди. Лайла собиралась оставить клан. А они так глупо тратили драгоценное время, упорно продолжая делать вид, что их родство — пустой звук, не более. Почему же Маринетт хотела встретиться с ней? О чём думала, назначая встречу? Планировала не больше, чем дружескую беседу, или думала поговорить о важном? Вряд ли она теперь вспомнит. — Спи, если хочешь, — прошептала Лайла, легко касаясь её уха, успокаивая этим ещё больше. Маринетт закрыла глаза. Одежда неприятно давила, фантомное ощущение грязи после целого дня, проведённого вне комнаты мешало, а свет, пусть и тусклый, резал глаза даже через закрытые веки. Ей не стоило засыпать прямо так. Но она уснула. И снова увидела там Шуичи, который нежно гладил её по голове.