Chapter 8

Глупый весь гнев свой изливает, а мудрый сдерживает его. 

Притч.29,11

  Хотел побыть рядом в этот день. Не смог, был на миссии. Не унывай,   Всегда с тобой,   Твой оппа   Ближе к восходу, прямо перед коротким звонком будильника Чона, зажужжал телефон в глубине гардеробной. Чуткий сон Чона был потревожен происходящим, душу претило то, что девушка, мирно сопящая рядом, посмела прятать мобильный. Следом окончательно разгневало то, что кто-то смел в глубине ночи набрать текст Мирэ, который к тому же остался незамеченным системой переадресации на его собственном мобильнике.   Чонгук сдержанно выдохнул в неудачных попытках унять гнев, бурлящий под кожей подобно проклятию.  

***

  Дверь небрежно открылась, сонные глаза девушки с трудом поддались воле и медленно распахнулись. Мирэ с настороженностью взглянула на пустую сторону кровати и моментально задалась вопросом: где пропадал Чон? Звук воды из ванной развеял все беспокойства и тревоги. Мирэ неохотно села на постели, прикрывшись одеялом. С утра у моря стоял пронизывающий холод, от которого даже закрытые окна не спасали. С какой целью с восходом солнца Чон принимал душ — девушка не знала. В целом, всё, что было связано с личностью Чона, оставалось укрыто завесой тайны. Красные глаза Мирэ лениво пробежались по спальне, следом тонкие кисти стали блуждать под подушкой и одеялом — ни настенных часов, ни телефона отыскать не удалось. — Что ищешь? — густой и почему-то сильно недовольный голос Чона, только что вышедшего из ванной в банном халате, спугнул девушку, что отчаянно обыскивала кровать в поисках телефона. — Который час? — рассеянно задала Мирэ, отводя удивлённые глаза от злого Чона. — Что искала? — нездоровая зацикленность мужчины на мелочах вызывала раздражение. — Мой телефон. Хотела узнать время, — спокойно, без единого дёргания, поделилась она. Сильнее кутаясь в одеяло — холод подбирался всё ближе. Ко сну клонило сильнее. — Половина шестого, — медленно пройдя внутрь спальни, Чон подобрал пульт управления кондиционером и настроил температуру чуть выше оптимальной. За всем этим наблюдавшая Мирэ позитивно оценила чужую чуткость. — Вы приняли душ? — отмечая очевидный факт, девушка вела разговор к откровению. Им удалось поспать от силы два часа — зачем Чону в такую рань рваться в ванную, она не ведала.    — Я с пробежки, — озадаченности Мирэ стало только больше. Даже самые преданные дисциплине люди не стали бы на следующее утро после свадьбы выходить на утреннюю пробежку. Странности мужчины только множились в глазах Мирэ. — В офис надо, — бросил он, проходя в гардеробную. К тому же — работа, подумала про себя девушка. Чон вышел, запакованный в чёрный костюм. Небрежно кинул на столик у кресла часы и, кажется, запонки — девушка не стала их разглядывать. Ясно было одно: Чон до сих пор был в неистовстве. Может, из-за недосыпа, — успокаивала себя Мирэ. Хотя покоем это назвать было ошибкой. Мужчина, прогибающийся из-за мелочных неудобств, был жалок. А всякий жалкий был падок на ущемление тех, кто слабее. А слабой тут была лишь она. — Твой вкус в часах довольно спорный, — с тяжестью опускаясь в кресло, Чон медленно застёгивал запонки на манжетах. Чёрные, бездушные, гневные глаза разглядывали лицо девушки на постели. Мирэ моментально поняла, о чём он вёл разговор — вернее, о ком. Об оппе. — И торгаш твой спорный, — Мирэ не знала подобного слова в корейском, но сама интонация мужчины раскрывала всю картину в подлинном свете. — Это же оппа Иф… — девушка осеклась. Её пронзило озарение. Чон о нём не знал — так же, как и о канале переписки. Отец не удостоил Чона знать о связях с Триадой. Теперь, выводя её на оправдания, Чон добивался информации. Чонгук — нынешний и признанный глава третьего округа — не ведал о самом сильном рычаге округа. Пауза затянулась. — То, что он оппа, я уже разузнал, — мягко защёлкнул он часы на запястье. — У него уникальная подпись, не так ли? — с мягкой улыбкой на устах Мирэ нежно взглянула Чону в глаза. С максимальным очарованием, слегка наклонив голову в сторону. Внешняя оболочка транслировала нежность, равную чарам, в то время как внутри её мир рушился под тяжестью одного-единственного вопроса в это холодное утро. — Можно вернуть телефон? — тихо, почти шёпотом, заговорила Мирэ.  — Я его разбил, — сухо, отчаянно жаждя вывести на острые чувства, сообщил мужчина. Подобный исход совсем не был в угоду девушке, оттого она нашла подходящий ответ. — После работы купите мне новый? — нейтрально, без лишнего натиска, попросила она. — Получишь, как только ответишь на мои вопросы, — медленно поднявшись с места, Чон подошёл к краю кровати. Девушка вся напряглась, адреналин хлынул в кровь, но двинуться не решилась. Чего ожидать от столь нестабильного человека, как Чон, она не знала. Но тот, выставив все худшие ожидания пустяком, лишь оставил поцелуй на макушке и прошептал: — Сегодня буду поздно. Дождись меня. И шагнул к двери, которую с очевидным дёрганием закрыл за собой. Это стало единственным знаком её одиночества. Секретарь, несший утренний кофе Чона, был на краю собственных возможностей. Не только он, но и весь персонал округа истратил все силы за последние несколько дней. Свадьба главы округа всегда была большим событием. К тому же поглощение Третьего округа Первым привнесло столько хлопот, что ближний круг Чона валился с ног. Даже после вчерашнего ужина в честь брака и союза глав, застать Чона в офисе в его обычный рабочий час было уже чересчур. Но вот сам Бес восседал у себя в кабинете, принимая доклады подчинённых о проделанной работе и отпивал двойной эспрессо. Всё — как и прежде, с одним лишь исключением… Бес был не в духе хуже обычного. — Подготовь новый мобильный. С полной переадресацией всего — от сообщений до записи экрана — на мой личный телефон. Передай технарям, что я желаю владеть до последнего бита информации. — Трансляция экрана… Думаю, в таком случае владельцу станет известно о передаче данных, — поправив очки, секретарь завёл руки за спину. Ему было понятно, для кого глава подготавливал телефон. Среди приближённых ему людей лишь один человек вызывал у него желание установить полный контроль — новоиспечённая супруга. — Не проблема, — спокойно, без малейшего сомнения, будто в подобном деле нет ничего зазорного, ответил глава. — Подготовь к вечеру. Секретарь лишь покорно кивнул головой. Пока Чон превосходил всякого живого в своей необъятной жестокости, Мирэ в покое души спала вдалеке от материка. Несмотря на удушающую усталость во всём теле, ей не удалось уснуть ночью. Делить кровать с кем-то оказалось предельно неудобно. Именно по этой причине, не успев даже толком провести полноценную ночь вместе, девушка уже начала грезить о раздельных спальнях в их браке. В мыслях Мирэ подобный исход казался вполне возможным. Детской наивности в ней было куда больше, чем знакомства с истинным нравом Чона.   — Он гей, — тихо проговорила Мирэ себе под нос, словно повторяя заклинание. — Он гей, — слова звучали в её голове, когда солнце, окрашенное в золотые оттенки, медленно опускалось за горизонт. Мысли, как водоворот, накатывали на девушку. — Он гей, — вновь повторила она, как будто эта фраза могла изменить что-то в реальности, могла всё объяснить. — Он не попадёт в рай, — внутренний голос, полномочия которого Мирэ привыкла игнорировать, заговорил с ней в борьбе. — Этого греха точно не вымолить, он закончит в аду, — консервативная часть её души разрывалась в отчаянии. — Какую пользу можно возыметь от этого? — рациональная часть её личности задалась вопросом. Она понимала: в этой ситуации, как и в любой другой, есть две стороны. — Никакой. — Но эта мысль была как ледяной удар по её сознанию, потому что, несмотря на все внутренние споры, она знала, что у главы Минсо есть одна-единственная цель — наследник. Девушка, рассеянная в собственных домыслах, медленно ступала по пляжу, пока морской бриз ласкал её длинные волосы. — Он всё же грешник, — сокрушалась она. — Почему подобный достался мне в пару? — от натуги дум она была готова расплакаться. — Стоит поговорить с наставницей… — Госпожа, я накрыла стол. Неизвестно, когда господин вернётся на остров, не стоит более ждать, — миловидная женщина средних лет настигла её на краю моря. — Не стоило, — без особого интереса в разговоре тихо ответила Мирэ, даже не остановившись и продолжая идти мелкими шагами по песку. — Вы не ели сегодня, а уже закат, — не отступала от неё женщина. — Госпожа… — Впредь, — остановившись и взглянув на женщину безмятежно, Мирэ заговорила, — без моей воли не предлагайте трапезу. Под натиском столь весомого тона женщина закивала и, поклонившись, оставила девушку одну на краю бескрайнего моря. — Так почему же именно гей? — не унималась душа в паре с плесканием солёной воды вдали. Мирэ задумалась: не кара ли это Божья — и если да, то за какие грехи? Волны мягко накатывались на песок, и их успокаивающий шум казался настолько контрастным её внутреннему состоянию, что ей стало невыносимо тяжело. В её жизни было слишком много туманных линий, слишком много неопределённости, которую она старалась разгадать. Чон был как тот самый бесконечный океан — переменчивый и загадочный, и она не знала, что будет с ней, когда она окончательно окажется в его водах.

***

Уверенные шаги раздались по пустому офису — Чонгук в сопровождении Юна ступал к лифтам. С иголочки, без единого выбившегося волоска, зачесанные аккуратно назад — будто это был не он, кто проработал более десяти часов. Эта бешеная работоспособность в паре с нетерпеливым темпераментом делали из Чона босса, по праву званого Бесом за глаза. Секретарь с глубоким поклоном проводил его до лифта, где Юн, оставшись наедине с Чоном, стал докладывать: — Мобильный телефон готов. — Положи в мой багаж с личными принадлежностями. Этот приказ давал понять: Чон не планировал вручать телефон с миром в руки новоиспечённой жены. — Как дела продвигаются с продавцом часов? — выходя из лифта, Чон меряными шагами шёл в сторону ожидающего внедорожника, который держал путь к взлётной площадке. — IP-адрес за всю историю аккаунта менялся постоянно. Полагаю, номер, прикреплённый к аккаунту, тоже окажется за липовым человеком. Но парни работают над идентификацией, — открыв заднюю дверь машины, Юн старательно избегал взгляда Чона. Тот, свирепый и в дурном духе, мог дать слабину. Летальную для окружающих.   Чон, встав перед открытой дверью внедорожника, увесисто положил руку на плечо Юна. Правая рука не сумела скрыть страх в глазах. — Тупик, говоришь?.. Значит, работай усерднее, — этими словами Чон сел в авто. Ослабевшая рука Юна с дрожью закрыла дверь за ним. — Есть вести с острова? — Служанка доложила, что госпожа отказалась от обеда и, кажется, ждёт вас к ужину. Чон никак не ответил, а его молчание всегда было признаком довольства. Это значило, что новость о женщине, ожидавшей его возвращения, тронула за душу. И подобная сентиментальность никак не была ему к лицу. — Не забудь напомнить о мобильнике по прибытии, — тихий голос велел в покое салона машины. Чон, как будто ничего не произошло, внезапно перешёл к рабочим вопросам, словно минуту назад не оголил перед Юном всю душу. Впервые за все годы преданной службы под его началом Юн почувствовал сомнение — не пора ли отойти от дел. Он всегда терпел и довольно успешно работал с переменчивым, непредсказуемым Чоном, но этот момент, когда перед ним открылся уязвлённый, слепо влюблённый зверь, оказался для него неожиданностью, которую он не был готов принять. Одно дело — латать раны дикарю, а совсем другое — лечить разбитое сердце, которое никогда не знало любви. А то, что сердце Чона оказалось в осколках, не вызывало сомнений. Всякая история любви неизменно заканчивалась подобным исходом. Вопреки ожиданиям, никто не томился на крыльце в надежде застать его возвращение. Чон свободным шагом вошёл в дом, духота острова мигом отступила в прохладе. Стояла тишина. Никто не спешил его встретить. Он поспешил проверить спальню, задний двор и кухню — Мирэ нигде не было. Когда он спустился обратно вниз, служанка с милой улыбкой поприветствовала его и предложила ужин. После положительного ответа она удалилась на кухню. — А где Мирэ? — Госпожа пошла гулять по пляжу, у северного берега, — кратко ответила женщина, опустив глаза. Присутствие, пусть даже столь редкое, Чона всегда волновало всех слуг семьи. Хоть многие из них так или иначе участвовали в воспитании младшего господина и видели его в самых уязвлённых моментах детства. Только вот всё умиление и почти родительская привязанность смылись годами последовавшей жестокости. Казалось, детское, невинное лицо мальчика навеки стёрлось из памяти даже самых старых и верных слуг. Остался лишь терпящий душу ужас. Чон никак не ответил, а его молчание вновь стало признаком довольства. Новость о женщине, ожидавшей его возвращения, тронула за душу. И подобная сентиментальность никак не была ему к лицу. Чон, как будто ничего не произошло, внезапно перешёл к рабочим вопросам — словно минуту назад не оголил перед Юном всю душу. Впервые за все годы преданной службы под его началом Юн почувствовал сомнение: не пора ли отойти от дел? Он всегда терпел и довольно успешно работал с переменчивым, непредсказуемым Чоном, но этот момент, когда перед ним открылся уязвлённый, слепо влюблённый зверь, оказался неожиданностью, к которой он не был готов. Одно дело — латать раны дикарю, и совсем другое — лечить разбитое сердце, которое никогда не знало любви. А то, что сердце Чона оказалось в осколках, не вызывало сомнений: всякая история любви неизменно заканчивалась подобным исходом. Вопреки ожиданиям, никто не томился на крыльце в надежде застать его возвращение. Чон свободным шагом вошёл в дом — духота острова мигом отступила в прохладе. Стояла тишина. Никто не спешил его встретить. Он поспешил проверить спальню, задний двор и кухню — Мирэ нигде не было. Когда он спустился обратно вниз, служанка с милой улыбкой поприветствовала его и предложила ужин. Получив положительный ответ, она удалилась на кухню. — А где Мирэ? — Госпожа пошла гулять по пляжу, у северного берега, — кратко ответила женщина, опустив глаза. Присутствие, пусть даже столь редкое, Чона всегда волновало всех слуг семьи. Множество из них так или иначе послужили в воспитании младшего господина и узрели его в самых уязвлённых моментах детства. Только вот всё умиление и почти родительская привязанность были смыты годами последовавшей жестокости. Казалось, детское, невинное лицо мальчика вовеки стерлось из памяти даже самых старых и верных слуг. Остался лишь терзающий душу ужас. Чон не нашёл нужным что-либо отвечать и покинул кухню, в гнетущем молчании направился вверх по лестнице. Мелочный по своей сути, он в расстройстве уверовал, что это его последний раз так безрассудно рваться домой. Раз некому его ждать — тогда в чём был смысл работать через силу, без перерыва даже на обед, в попытках укротить рабочие часы? Верно, смысла не было. Стоя под ледяным душем, выдыхая отдалённые остатки аромата геля или чего-то из бесконечных баночек на стеллажах, Чон остужал, казалось, саму душу. Быть отвергнутым — всегда ощущалось хуже самых ночных кошмаров, где он без конца тонул, задыхался, умирал, чтобы, воскреснув, умереть снова — жалко. Отвернувшиеся спины родных ранили его больнее всякого ножа. А он, как всякий зверь в боли, становился только резче и жестче. Капли воды стекали по прядям волос, пока он спускался по лестнице вниз, одной рукой держа новый телефон — всё ещё в запечатанной коробке. Технари постарались — мобильник выглядел совершенно новым, хотя Чон и не планировал скрывать слежку за женой. Ему, как никому, было известно, что представляет собой настоящий контроль над человеком. Уж точно не какой-то чип. Страх. Именно он превращал любого в абсолютно безвольное существо. И именно страх стал самым могущественным помощником Чона во всех его начинаниях. Духота стояла страшная — казалось, даже кондиционеры не справлялись, и весь мир стал немил. Пока она не вышла из кухни. Порхая подолами длинного белого платья из тонкой ткани, с ракушками, свисающими с тонких лямок, она шла спокойно, плавно, не издавая ни звука — в сторону скрытой столовой. Лишь струящаяся ткань, облегающая её хрупкое тело, оставалась в его взгляде, а лёгкий бриз — редкий гость в пляжном доме — вдруг стал глотком свежего воздуха. Чон остановился. — Мирэ, — голос вышел с хрипотцой. Чон от рассеянности махнул головой, убирая мокрые волосы со лба. Большие, водянистые глаза в удивлении взглянули наверх. Прядь длинных волос медленно сползла с плеча, открыв вид на хрупкую ключицу с покрасневшей кожей. Нежнейшая, тонкая кожа девушки обгорела от долгой прогулки по пляжу, став лишь более чувственной. — Глава, — девушка, обернувшись, произнесла. Кувшин с вином она обхватила понадежнее тонкими кистями. — Проходите, стол уже накрыт. Я распоряжусь, чтобы подавали блюда.   Порхая тонкой тканью, она исчезла в темноте коридора. Чону понадобилась еще минута, чтобы вернуть прочную опору под ногами. Оскал мигом появился на его губах, стоило бурлящей в сосудах крови чуть стихнуть. Стиснув коробку в руках Чон последовал за новоиспеченной женой. Его повлек нестерпимый голод. Он зубы оголил не для своих любимых ребрышек в клюквенном соусе. Совсем нет. Он оголодал по живой плоти с бьющимся сердцем и с обгоревшей под пылающим солнцем кожей на ключицах.    Матовая коробка с мобильным мягко легла на поверхность бамбукового стола. Выразительные глаза Чона поспешно взглянули на обещанную вещь. Он опустился на стул, пока женщина средних лет подала блюдце с мясом. Мирэ, мирно ступая по левую сторону стола, подошла и без слов налила вина в его бокал. Вопреки ожиданиям, она не задавала вопросов, не пыталась вскользь глянуть на телефон, её молчание было словно невидимая преграда между ними Молча отошедшая к своему стулу, она тихо положила салат на свою тарелку. — Ты ещё не ела сегодня? — с небольшим удовольствием Чон отпил вина. — Вчера на ужине я переела, хотела устроить отдых для тела, — невозмутимо ответила она, про себя помолилась за еду. Затем начала поедать зелень. Пока Чон неотрывно наблюдал за ней, девушка прилежно избегала его взгляда. Не став дальше удерживать взгляд на ней, Чон начал разделять мясо на тарелке на маленькие кусочки, его движения были размеренными, почти механическими. В столовой стояла тишина, которая, казалось, сдавливала грудь. Каждый звук, от сервировки до лёгких шорохов, казался слишком громким. Покончив с нарезкой, мужчина встал и пошёл в противоположный край стола, чтобы поделиться блюдом с девушкой. Он оставил тарелку рядом с её бокалом вина, затем вернулся на своё место, чувствуя чужой взгляд на себе. Теперь всё внимание Мирэ было приковано к каждому его движению. Чон положил новый кусок на плоскую тарелку и начал отделять его от кости. — Эта подстановочная тарелка, в ней не едят, — с явным шоком в глазах проговорила Мирэ. Хоть Чон и не был слишком тонок в вопросах этикета, он знал, что это так. Однако его никак не волновало происхождение посуды. — Я попрошу дополнительную сервировку, — медленно поднявшись с места, — медленно поднявшись с места, Мирэ, сдерживая напряжение в теле, намеревалась отправиться в кухню. Томный голос остановил её на полпути: — Сядь. — Глава… — Если обе выполняют свою работу, то в чём разница, какая посуда? — сказал он решительно, глядя на неё так, что её взгляд не мог уйти. — Если мы обе девушки, тогда почему я вошла в вашу семью, а не Чарльз? — Чон приподнял одну бровь, его взгляд, словно черная бездна, не отпуская её ни на мгновение. Его спокойствие стало ещё более угрожающим. — Так, ты знала о ней? — быстрый переход от конфронтации, как ловкий манёвр на поле боя. Хотя упоминание Чарльз вывело его на мгновение из равновесия, он быстро вернулся к прежнему состоянию. — Как и было доложено Воном вам, я знала, — её голос оставался спокойным, с едва заметной враждебностью, скрытой за безразличием. Девушка не стремилась к открытому конфликту. Чон оценил чужое чутье, спокойствие лишило его шанса на острую реакцию. Но победа все же числилась за ним. В разговоре Чальз подзабылась. — Я слышу недовольство в твоём тоне, — сказал Чон, манипулируя нарративом, словно давя властью. — И вы в гневе, — девушка протёрла губы салфеткой, простое действие позволило ей избежать тяжёлого взгляда, который он вонзал в неё. Но её попытка скрыть нервозность не удалась. Чон читал её, как открытую книгу. Он знал, что её эмоции — это лишь маскировка, чтобы избежать дальнейшего обострения. — Как же я посмела возразить, ведь вопрос о моей безопасности, так ведь? — добавила она, её лицо стало немного поникшим, что вызвало ожидаемый эффект. Чон почувствовал, как её показная уязвимость пошатнула его уверенность. — Глава, мне не раз доводилось это слышать, — Мирэ открывалась, её слова звучали правдиво и уверенно. — Я знаю, что новый телефон не наберёт ни одного номера без вашего разрешения. Как и прошлый, впрочем. Знаю, что отстранили Суена, лишь бы вы могли легче следить за каждым моим шагом. И, что важнее всего, я понимаю, что не могу избежать этого. Но, глава, вы должны понять, все эти ограничения — для меня обыденность в отчем доме. В её словах не было ни сожаления, ни обречённости. Она знала, что всё это — её судьба. Чон наблюдал за её словами и замечал, как её лицо становится всё более бледным. Она уже не пыталась скрыть свою боль, но это не касалось его. Он был слишком поглощён тем, чтобы победить в этой игре. Если бы не его мелочная и мстительная натура, он мог бы снизойти до милости, закрыв глаза на инцидент по возвращении на остров. Но природа Чона лишила его сочувствия.   — Пожалуйста, не поймите меня неправильно, я не бросаю вам вызов. Ни в коем случае. Я прекрасно понимаю, на что вы способны, и никогда не пожелала бы оказаться на вашем плохом счету. Просто помните, у всего есть своя цена. Рано или поздно и ваш черед прибудет.    - Ты дрожишь, - холодно, по самой уязвленной части бил он. От недомогания нежная кожа девушки пошла красными пятнами, она в рассеянности опустила голову. Неоспоримый факт был неподъёмен для нее. Раскрошив ее порыв противостоять ему, Чон желал уже отступить. Есть черта, которую лучше не пересекать, и он ее сейчас достиг.    - Глава, – голос девушки дрожал не наигранно, она медленно подняла голову. Глаза блеклые, водянистые выдавали с головой душевное состояние хозяина. – Позвольте рассказать притчу. Давным-давно был король, который полюбил маленькую канарейку и запер ее в клетке. Долгие годы канарейка пела, но её песни становились всё тише. Со временем она совсем перестала петь, а её перья стали тусклыми. Однажды король не запер клетку. Канарейка, почувствовав свободу, вылетела из клетки и взмыла в небо.   -Нужно было лучше следить за клеткой, с этим я справлюсь, – довольный собой прервал ее речь Чон. Девушка не смутилась, спокойно продолжив: — Дослушайте до конца, пожалуйста. — Она сделала паузу, давая весомость словам, затем добавила: – Канарейска разбилась насмерть, потеряв след за пением способность летать, - глаза Глаза Чона слегка помутнели, а его лицо потемнело от раздумий. История задела его, но не вызвала того благородного страха, который она могла бы вызвать в других. – Но знаете, почему король не закрыл клетку? В тот день он устраивал пир и веселие, так как увидел опавшие перья канарейки и он уверовался, что она никогда не взлетит. Но в результате причина его праздности стала причиной по которой он потерял канарейку. Мораль такова, мы никогда не знаем какой будет кара.   -Тогда поговорим, когда моя кара настигнет меня.   - Как возжелаете. Мирэ до скончания вечера лишь пару раз пригубнила вина, и старательно изображала поедание салата. Настрой был полностью убит. Безвозратно.