***

Разве человек

Может жизнь прожить

Никому не нужным на свете?

Если в сердце зажечь ты не смог

Ни мечты, ни надежд, ни тревог,

Если ты, человек, так бесследно уйдешь —

Для чего ты живешь?

      Следователь, заглянувший в палату, выглядел представительно, и Быкову показалось, что они найдут общий язык. По крайней мере майор не был настроен негативно, это он сразу почувствовал, и решил, что постарается максимально точно ответить на все вопросы. Да, через силу, через «не могу», но сделает это. Украдкой он рассматривал нового посетителя, отметив и идеально сидевший китель, и папку, и серые, внимательные глаза, с сеточкой морщин вокруг — такие бывают, когда человек много улыбается.       — Здравствуйте, Леонид Фёдорович. Ваш врач разрешил с вами недолго побеседовать. Меня зовут Виктор Степанович Чевуз, я занимаюсь вашим делом, — пройдя к больничной койке, присел на стул. Достал из папки планшет с бумагами и калькой, щелкнул ручкой.       Мужчину, лежавшего перед ним, он несомненно знал. И уважал, как актера, и человека, и патриота, беззаветно любившего свою страну. Отец-фронтовик, вернувшийся с медалями, и осколками, тоже любил фильмы, прославившими Леонида Фёдоровича на весь Союз и за его пределы. Да они в кино несколько раз ходили, как только объявляли премьеру. Даже сынишка — маленький Степка, и тот любил военные фильмы, снятые Быковым. Но обо всем этом Виктор Степанович решил деликатно умолчать — сначала дело. А уж свои восторги он как-нибудь выскажет потом, когда наступит удобный момент.       Зная, и вроде понимая, что персонаж не равен актеру, игравшему роль он ожидал увидеть перед собой комэска Титаренко или «Свята», настраиваясь на общение с таким человеком. Сейчас же на него смотрел вроде бы тот же Леонид Быков, внешний похожий на себя экранного и непохожий одновременно. Взгляд очень уставшего, больного человека, пристальный и тоскливый, тут же сменился на вежливо-нейтральный. Это ощущение продлилось несколько мгновений, но Виктор Степанович его уловил. И сделал выводы.       — Здравствуйте. Неудобно как-то, шумиха из-за одного меня. Ничего страшного не случилось, никто же не пострадал?       — Кроме вас — нет. И мы должны разобраться в том, что произошло. Что вы помните?       — Сам момент аварии — нечетко. То, что было до нее, могу рассказать в деталях. Но вряд ли они вам нужны. Как я на дачу ездил, оплачивал взносы, и прочее…       — Ну почему же. То есть вы были на даче, возвращались домой, в Киев?       — Да.       Быков кивнул и четко, не растекаясь мыслью по древу, но с паузами, рассказал, как планировал поездку, что с машиной все было в порядке, что он — опытный водитель, машина довольно новая, тех.осмотр он проводил регулярно, за рулем, разумеется, никакого алкоголя не пил. Да и вообще не пил, учитывая состояние здоровья и запрет врачей. И в целом чувствовал себя неплохо, сел за руль с твердым намерением добраться домой, как и обещал Томе, часам к пяти.       — Специалисты, которые все проверяли на месте аварии, рассказали, что вы чудом избежали столкновения. В последний момент вывернули руль и вылетели с трассы на обочину, обойдя грузовик.       — Под руку как будто что-то подтолкнуло. Я тормозил, все время жал на «тормоз»… В какой-то момент подумал, что все. Дорога была мокрая, после дождя.       — А скорость какая?       — Девяносто, может быть восемьдесят… — Быков нахмурился, вспоминая. — Не больше.       — Мы с сотрудниками автоинспекции прикинули, у вас было четыре варианта действий. Можно было прибавить скорости и обогнать трактор, или вывернуть резко вправо, догнать культиватор, и, затормозив, резко в него врезаться. Максимум — помяли бы машину… Третий вариант, как сделали вы — выпрыгнуть на обочину, ну или самый неудачный вариант — «тупо» тормозить «юзом» на встречной полосе.       — Если честно — я запаниковал. Вроде и с техникой дружу, и за рулем давно, а понял, что машина как по льду катится — испугался. И тормоз механически жал…       — Хорошо, что все обошлось. На обочине перепад высоты небольшой, вы конечно травмировались, но машина только накренилась, не успела перевернуться. Специалисты проверят, как и что с вашей «Волжанкой», вдруг какая неисправность.       Быков кивнул. Если так положено — то пусть делают все необходимое. А он впредь постарается быть крайне осторожным. Во всем. В том числе и на дорогах.       — Скажите, а как вы себя чувствовали в момент аварии? Лечащий врач рассказал, что у вас есть проблемы с сердцем…       — Чувствовал себя нормально, иначе бы за руль не сел, остался там с ночевкой.       Следователь дописал несколько строчек в протокол.       — Распишитесь, пожалуйста, вот здесь, и здесь, — Виктор Степанович, получив подписи Быкова, глянул на часы. — Пожалуй, больше вас утомлять не буду. Выздоравливайте, как появятся новости — сообщу.       Следователь ушел. Леонид Фёдорович лег поудобнее и прикрыл глаза. Он устал, короткий разговор эмоционально опустошил. И еще непонятно откуда возникло ощущение, что вокруг что-то неуловимо поменялось. Видимо, постепенно стало приходить осознание, что судьба сделала очередной крутой поворот, но, вроде бы, в лучшую для него сторону.

***

      Марьяна ждала окончания разговора со следователем в коридоре. До этого ей удалось напоить отца чаем, и уговорить съесть пару ложек каши. А заодно помочь санитарке, развозившей завтрак по отделению, отнеся тарелки соседям по палате.       Следователь, на самом деле, ей вроде бы понравился. Выглядел серьезно, представился Виктором Степановичем, показал документы, и клятвенно заверил, что доводить до приступа Леонида Фёдоровича не станет, вежливо уточнит несколько вопросов и все. «А с вами поговорим после», — пообещал майор, и Марьяна, кивнув в ответ, села на кушетку. Ждать.       Минуты тянулись медленно, стрелка на часах как будто прилипла к циферблату, но девушка упорно за ней следила, краем уха слушая, как одна песня на радио сменяет другую — звук доносился с сестринского поста, и хоть как-то отвлекал от ожидания и тяжелых мыслей. Неожиданно подошедшая женщина в белом халате поинтересовалась:       — Ты — Марьяна Быкова?       — Я. А что?       Медсестра протянула ей конверт.       — А кто передал-то?       — Женщина, на артистку похожая. Красивая такая, в очках, волосы короткие. Торопилась очень.       — Она что-то сказала?       — Сказала, ей Ваня передал. И что вы поймете.       Марьяна, до этого даже не представлявшая, кто и что мог предать, облегченно вздохнула. В конверте наверняка ничего страшного. Ваня — это наверное Иван Миколайчук, папин друг и коллега, а женщина, похожая на артистку — его жена, Мария.       — Держи, потом сами разберетесь, а у меня еще дел по горло, — медсестра, отдав конверт, поспешила к своему процедурному кабинету.       Сев обратно на кушетку, девушка внимательнее рассмотрела конверт — обычный, из серой, плотной бумаги, заклеенный повторно. Предполагая, что там наверняка какие-нибудь сценарии или документы, все же открыла его и достала сложенный листок.       Облегчение тут же сменилось непониманием и смутным предчувствием чего-то плохого, стоило взгляду пробежаться по строчкам:       «ДОРОГОЙ ИВАН! ДОРОГОЙ НИКОЛА! Очевидно, Вам не стоит объяснять — почему обращаюсь к Вам, скажу только одну фразу: «Вы — земля. Вы — порепанi мужики, какими бы Вы ни были большими художниками». Это для меня главное, как и для Вас…»       Дальше она читала скорее по инерции, забыв о том, что чужие письма читать нехорошо, да и вообще, обращались-то не к ней, а к Ивану и Николаю. Робкая надежда на то, что письмо казалось рабочих вопросов, исчезла, стоило дочитать до половины, глотая слезы. Листок подрагивал в трясущихся руках, хотя обычно она умела держать себя в руках и не давать волю эмоциям. Папа оставил завещание. И это не укладывалось в голове.       «Откуда оно вообще взялось? И почему появилось только сейчас? Папа готовился к уходу из жизни, предупредил друзей, передал Ивану, а тот решил отдать? И почему его вернули обратно? Потому что все обошлось с аварией?», — вопросов появилось еще больше, чем было до этого. Марьяна вытерла мокрые глаза и нос. Сложила письмо обратно в конверт, стараясь успокоиться. Слезами тут не поможешь.       Теперь ее больше всего волновало — показывать ли письмо-завещание следователю, не сделает ли она этим хуже? И как вообще можно оценивать это письмо, как… предсмертную записку? Как приготовления больного человека к неизбежному? Как шутку? Как сценарий? Как серьезное обращение к друзьям с криком о помощи, написанное в один из дней в больнице? Спрашивать напрямую у отца она тоже боялась. Молчать — казалось неправильным. С ними, дома, в семье, такие разговоры он не вел. То ли не знал, как, то ли боялся расстраивать… А теперь поднять эту тему боялась она, ведь письмо явно не предназначалось для нее, или Леськи, и тем более мамы. Ей она тем более не хотела ничего показывать и рассказывать. Хватило и этой ситуации с аварией, когда они все серьезно перепугались.       Ничего не решив, она убрала конверт в сумочку, которая была при ней.       Вышедший из палаты следователь, казалось, был доволен проведенной беседой, как будто его личные выводы совпали с тем, что он услышал.       — Ну что, Марьяна Леонидовна, уделите мне пару минут?       — Да, пожалуйста.       — Расскажите о дне аварии? Что вы помните, как показалось, ваш отец был в каком настроении, что говорил?       Марьяна рассказала все, что знала, стараясь не углубляться в подробности, и о том, что в последний момент отец не захотел ее брать, и о том, что несколько лет назад тоже была авария. Видимо, сказался пережитый стресс, она не нашла ничего лучше, чем поделиться мыслями со следователем. А еще выразила свои опасения, что отцу могло просто стать плохо за рулем — он много работал, мало отдыхал, и скоро снова собирался на съемки. Но в целом все его знают как человека ответственного, законопослушного, за исключением тех двух случаев с превышением скорости…       Виктор Степанович все записал, она подписала бумаги и они распрощались. Майор ушел, а Марьяна еще немного посидела на кушетке, собираясь с мыслями. Покоя не давало переданное письмо. Да, ей можно было радоваться — папа выжил в аварии, серьезно не пострадал, беды на этот раз не случилось, но у нее упорно складывалось ощущение, что своего отца она по-настоящему и не знала.       Решив, что не будет действовать сгоряча, собралась с мыслями, выдохнула и зашла в палату.