-

Работать с майором Сергеем Нечаевым было непросто. Вспыльчивый нрав «лобного» пациента выдавал аффективные взрывы в самые неподходящие моменты. «Восход» подавлял их, насколько это было возможно, но усилить воздействие означало сделать из майора подобие лоботомированного пациента. Впрочем, агрессию было легко направлять в иное русло. Даже легче, чем прежде, до травмы. Сергей поразительно охотно поддавался на провокации, с готовностью шел во все софистические ловушки. Харитон Захаров порой откровенно развлекался, уводя его нелинейными ироничными рассуждениями от повторяющейся темы неудачи и предательства ХРАЗа. Во-первых, одно и то же давно надоело. Во-вторых… Во-вторых, чем больше Харитон структурировал в разуме прошлое и будущее, тем яснее провал в три года казался не совсем провалом. Что-то бродило на границе памяти, мутное, почти неузнаваемое, как старый сон. Издержки нейрополимерного бальзамирования? Судя по документации на «стеклянные гробы», помещенные в нейрополимер пациенты оставались в хрупком промежутке между жизнью и смертью. Тонкая-тонкая граница подпорогового клеточного функционирования отделяла тела от окончательной смерти. Так что, быть может, он припоминал что-то именно с тех пор, но осознать и осмыслить не мог. В конце концов, дошло до прямого обсуждения с Димой: может статься, что тот и сам не до конца понимает, что создал, но, по крайней мере, знает, какой цели пытался достичь. – Твой стазис-полимер по свойствам напоминает массив, только не поглощает контактирующее с ним вещество. Он копирует в себя информацию о том, с чем соприкасается, и это касается только живой материи. Маркер живого здесь – активные окислительно-восстановительные процессы в клетке. Принцип анаэробного дыхания. По количеству выделившегося уксусного альдегида массив определяет интенсивность обратного тока энергии в клетку. Потери минимальны. – Всё так. Где ты взял образец? – Попросил у Лебедева. Так вот, стазис-полимер способен проникать через гематоэнцефалический барьер. Следовало ожидать, что он замусорит синапсы повторяющейся закольцованной информацией, но… – Харитон отвел взгляд, подбирая слова. – Но я не уверен, что мне знакомо то, что я видел. Я понимаю, что… я не должен был ничего видеть. Дима издал приглушенный звук, означающий озадаченность, и кивнул: – Разберемся вместе, если хочешь. – Дело не только в стазис-полимере. Я был мертв. Меня здесь не было, как ни описывай то, что составляет «меня». – Ты всегда был здесь. Ты прежний, Харитон. Он дернул уголком губ: – Не подумай, что я намекаю на кризис идентичности и прошу помочь с ним разобраться. Я знаю, кто я. Проблема в том, что я знаю что-то, чего не могу объяснить. Пока не могу. *** Как известно, самый тупой карандаш лучше самой хорошей памяти, поэтому, работая с «Восходом», Захаров то и дело возвращался к собственноручно написанной методичке. Модуль создавался сразу с несколькими целями, в число которых входило, как это ни прозаично, соревнование с Димой. Вернее, с функционалом «Искры». Помимо всего прочего, «Восход» был предназначен для обхода ограничений, связанных с удержанием сознания в Лимбо. Существование этой удивительной информационной структуры они с Димой обнаружили, еще когда в тестовом режиме запустили «Коллектив 1.0». При достижении определенного, критического числа членов нейросети они заметили, что «калибровочный сектор», нижний уровень нейросети, обрел свойство… м-м-м… системы – то есть, стал чем-то большим, нежели сумма частей. Сырая информация из разумов людей, которые перед переходом на уровень «Коллектива» некоторое время ожидали интеграции в мире собственного подсознания, стала сливаться, перемешиваться. Индивидуальные подсознания стали коллективным бессознательным. Как по учебнику. И в какой-то момент этот нижний сектор нейросети, неподконтрольный приказам из главного узла, зажил собственной жизнью. Именно тогда они обнаружили кое-что еще. Это было… сложнее всего объяснить, но, казалось, что полимерные улучшения, как и взаимодействие с Лимбо, усиливают… человеческую интуицию. Лебедев в былые времена любил рассуждать о том, как повторяющиеся сны предсказывают будущее. Как некий гипотетический орган в мозгу накапливает малозаметные явления в окружающем мире, долго играет с ними, собирая мозаику, и в конечном итоге выдает озарение. Иногда. Теперь, с созданием Лимбо, повторяющиеся сны, как и предчувствие, интуиция, получили свое научное объяснение. Следом были получены новые данные. Гипотетически существующий в подкорке анализатор электромагнитных излучений, оплетающих всё на Земле (и за ее пределами) информационным коконом, на уровне Лимбо стал вполне по-настоящему выдавать… некую информацию в привычном спектре. В форме визуальных, слуховых, осязательных образов. Материальное проявление интуиции, новое видение мира. Смешиваясь с образами из подсознания, электромагнитная сетка реальности позволяла узнать о мире куда больше, чем допускали остальные семь чувств. Это было прорывом. Это стало секретом и одной из главных причин необходимости в создании «Коллектива 2.0». Чем больше людей состояло в нейросети, тем более непрерывным становился «подсознательный сканер» на поверхности Земли. Тем больше информации можно было получить, погружаясь на уровень Лимбо. В какой-то момент Дима даже заявил, что, по его мнению, через Лимбо доступны космические излучения низкой энергии. Высокоэнергетические отражались, как мячик от ракетки, атмосферой Земли. Значит, нужно выйти за ее пределы… Некоторые люди по неясной причине могли удерживаться в Лимбо сознательно более длительное время, нежели другие. Пребывание там давало множество преимуществ, начиная от использования вычислительных мощностей совокупности подсознаний для просчета разного рода вероятностей и заканчивая… пока еще неизвестно чем. Потенциал виделся практически безграничным. Чтобы изучить свои находки получше, требовалось найти искусственный способ осознанно удерживаться на этом уровне достаточно долго. «Коллектив» же был изначально спроектирован таким образом, чтобы, напротив, уменьшить этап «подстройки мозга» до самого минимума. В этом не было ошибки: все не должны видеть изнанку реальности. По крайней мере, еще слишком рано. Выходом виделась глобальная модификация «Искры» – «Восход», – однако из-за происшествия в лаборатории и гибели его создателя проект оказался свернут на неопределенный срок. Вернее, должен был быть свернут. Но Дима, как обычно, дал волю воображению. Получилось… любопытно. Сергей, правда, оказанной ему чести первопроходца не оценил. И, едва выдавалась такая возможность, снова и снова начинал ругаться, с отвращением припоминая опыт осознанного пребывания в Лимбо. Сознание его, правда, тогда подавлялось ХРАЗом до нижайшего предела. Харитон предполагал использовать модуль немного по-другому. Так или иначе, иногда негодование или пустословие подопытного приносили пользу. Слушая его фоном, занимаясь чем-то механическим, отвлекающим в лаборатории, Харитон намеренно уходил в расфокус и позволял фоновому потоку информации течь сквозь него. Порой подобное состояние помогало извлечь потерянные или размытые воспоминания, неожиданным образом довести до логического завершения идеи. Сергей становился в этих условиях одновременно отвлекающим фактором и проводником туда, вниз, в темный размытый провал со дня смерти до дня, когда академик Захаров был возвращен к жизни. – Этот гаденыш выбрасывал меня из моего тела! И пока я крошил всех направо и налево, мое сознание шаталось по какому-то… прянично-печеньковому безумию. Как будто специально бесил посильнее, урод! – Я знаю, – рассеянно отозвался Захаров. Это звучало так знакомо. Раз за разом отзывалось резонансом в памяти. «Прянично-печеньковое», значит… Безумные цвета, не подчиненные физике формы… – Да что ты там знаешь! Тебя там не было! – вспылил Нечаев. На сей раз проигнорировать выпад полностью не удалось. Странная, чуждая память пришла, когда Харитон впервые со дня воскрешения вновь вошел в Лимбо, готовый пережить безумие расплескавшихся перед взором красок подсознания и шагнуть в глобальный «Коллектив». Она то и дело маячила на границе взгляда, каждый раз ускользая от саккад . Она… потихоньку встраивалась в сознание, но от этого не становилась более знакомой. – Я… не был бы так уверен. – Че? Не понял? – Ты видел там кого-то необычного? Кого-то, кого не должно было быть в твоем подсознании? – Захаров повернул голову и взглянул прямо на него. – Ага. Видел. Вашу кошку. Белую такую, всю в шерсти, без лица. – И давно ты встречал кошек без лица, майор? – В Лимбо и встречал, – он снова начал закипать. – А если я скажу тебе, что это не моя кошка? Что ты бродил по полю боя из пряничных домиков и скелетов, потом пытался выбраться из больницы, поросшей луговыми цветами… – Про скелеты я ничего не говорил. И про цветы… Твою мать! – Я знаю. Но я видел. Я… да… я всегда был рядом. – Так. Ну… это уже совсем несерьезно. – А Лимбо кажется тебе серьезным, Сергей? Лимбо – сплошная бессмысленная карусель, волчок, насаженный на иголку твоего подсознания. Слишком долго там просидишь – и сойдешь с ума от головокружения. – И всё это – ваш «Восход». Вот спасибо большое. – «Восход» был создан не для того, чтобы тебя контролировать. Для контроля много не надо, хватит пары слов в нужное время, в нужном месте. Я создал его, чтобы стабилизироваться в Лимбо. Твое сознание гасили до предела, поэтому ты не понимал, что происходит. Ты и сейчас вряд ли поймешь… Вопрос в другом. Сумеешь ли ты помочь нам отследить ХРАЗа, солдат? *** Сергей, по большому счету, уже свыкся с мыслью, что ХРАЗ был не тем, за кого себя выдавал. До тех пор, пока агрессивный полимер невозбранно шатался по миру, Нечаев чувствовал себя одновременно виноватым и раздраженным. Это он ошибся. Это он позволил злобной дряни сбежать и творить неизвестно что. А вот академик Захаров, чью личину примерил полимерный лгун, оказался одновременно очень похожим и абсолютно не таким, как ХРАЗ. Прежде всего, он не пытался втереться в доверие. Он действовал спокойно и открыто, и это подкупало. Казалось, ему нет никакого дела до тонкостей внутреннего мира Сергея Нечаева, а их вынужденное взаимодействие в рамках врач-пациент виделось как приказ сверху, чем и являлось. Тем более странным показалось его внезапное приглашение. Захаров в один из дней позвал его с собой его в виварий и там продемонстрировал свинью в загончике. Обычное животное, никаких внешних полимерных или иных модификаций, кроме вполне стандартного с виду катетера, прибинтованного к задней лапе. – Угум. Это свинья. Очень познавательно и интересно. Зачем мне этот живой уголок? – С середины сороковых в хирургии используется вещество, которым люди пользовались сотни лет в лесах Амазонки, интуитивно правильно совершая с ним определенные действия. – Академик взял с лотка шприц, ввел в катетер на задней лапе свиньи и выдавил содержимое. – Я не буду сейчас продолжать лекцию, потому что это займет дольше одной минуты. – А что будет через минуту? Захаров молча, кивком, указал ему наблюдать за животным. Спустя примерно минуту – ну, раз уж столько сказали ждать, – свинья тяжело опустилась на колени, затем скатилась на бок. Стало лучше видно ребра, которые равномерно вздымались и опадали. Конечности немного подергивались, прежде чем совсем перестали шевелиться. С опаской Сергей ожидал, что вот-вот дыхание животного остановится, но этого всё никак не происходило. Дыхание стало частым, но мерно продолжалось – и ни признака затухания. Смутное ощущение презрения и жалости в груди понемногу истаяло, так и не успев сформироваться. Сергей обернулся к Захарову: – Ну и? Что я должен понять? Свинюшку жалко. – Сейчас она парализована, но она будет жить. Через полчаса поднимется на ноги и как ни в чем не бывало пойдет есть. Так действует тубокурарин, миорелаксант, предназначенный для полостных операций. Применяется и к людям, однако сохраняет сознание ясным, поэтому сейчас ты смотришь на свинью, а не на человека. – Парализует, но ты остаешься в полном сознании. Жуть. – Это необходимая мера предосторожности, чтобы твое путешествие в Лимбо было безопасным. Тело будет лежать в палате, под моим присмотром, пока сознание отправится на поиски нашего общего знакомого. Даже если что-то пойдет не так, ты никому не сможешь навредить. Повисла тишина. Сергей подбирал слова, в душе надеясь, что ошибся. – И… кто же будет отправлять меня в Лимбо? – Я. – Ага, щас. – Случайно вырвалось? – Захаров смотрел на него с трудно читаемым выражением лица. – Пора повзрослеть, майор. Свои обиды оставь тому, кто их действительно заслуживает, излей в форме гнева в Лимбо. Я помогу попасть туда, дальше ты разберешься сам. – Судить будем, когда найдем обвиняемого, значит. Хорошо. Я его найду. *** Когда подготовка была завершена, Харитон надел нейрополимерную перчатку, запрограммированную на взаимодействие с «Восходом» Сергея, и кивнул Диме. Тот пожелал присутствовать лично, как для собственного успокоения, так и для того, чтобы Сергей не чувствовал себя брошенным. Да уж, идеального солдата создали, а человека взрослым сделать забыли. Поэтому всё чуть и не сорвалось. Поэтому сегодня и будет рыбалка. В Лимбо. На живца. И, чем естественнее ведет себя живец, тем лучше. Если всё пройдет хорошо – живец вернется назад с успехом, а Харитон – с уловом. – Закрой глаза и ни о чем не думай, – попросил Сергея Дима, введя ему в вену точно рассчитанный объем тубокурарина. Отложив пустой шприц в лоток, он обошел операционный стол и встал у изголовья. Несмотря на уверенность в точности расчета, Захаров и Сеченов пришли к консенсусу по поводу перестраховки. В случае, если Сергей все-таки перестанет дышать самостоятельно еще до того, как выполнит задание, он будет получать воздух через кислородную маску. Никаких неожиданностей. Всё пройдет так, как надо. – Вам легко говорить, шеф, – пробормотал Нечаев, стараясь, как и приказано, не моргать и даже не шевелиться. – Меня сегодня опять с перчатки закинут в Лимбо. Я еще от прошлых раз не отошел. – Это для дела. И с моего ведома и согласия. Я рассчитываю на тебя, сынок. – Угу, я рад оказанному доверию… Харитон Радеонович, – просипел Нечаев, пытаясь, судя по движениям глаз под веками, «посмотреть» в сторону Захарова. – В Лимбо все такие белые и пушистые, или это только нам так повезло? – «Нам»? – Дима с явным интересом посмотрел на Харитона. Тот пожал плечами: – Майор предполагает, что встречал меня в Лимбо. Может, это и так. Слышал, что-то белое и пушистое мерещилось и другим сотрудникам, так что некоторые даже вандалили стены. Не ожидали бело-пушистости, наверное. Пора, – резко сменил он тему, взглянув на Сергея. Тот лежал почти неподвижно, лишь кончики пальцев на руках чуть подергивались. Дыхание участилось почти до панического. Харитон напряг ладонь в перчатке, на секунду прикрыл глаза, сосредотачиваясь, – и шумное дыхание подопытного стало замедляться. Вскоре Сергей успокоился: значит, в некотором роде покинул тело и отправился в Лимбо. Нет: в действительности он просто перестал получать сигналы от тела. Всё на самом деле происходит только внутри полимеризованной головы. В общей связке с «Коллективом», конечно, однако без человеческого мозга, без совокупности миллиардов и миллиардов нейронов в общей, единой нейросети это было бы невозможно. С другой стороны, каким-то образом Харитон ведь помнил (смутно и путано) три своих года в «нигде»? – Ты пытался… А я… – Сеченов казался растерянным, хотя Захаров ожидал от него более позитивной реакции на такой абсурдный поворот событий. В чем же Сеченов винит себя на сей раз? Томить догадками тот не стал, заговорил снова, быстро, глядя перед собой: – Я нашел Екатерину. Вернее, ее разум. Он увяз в Лимбо. Я смог поставить отметки, где мне ее искать в следующий раз, но я не понимаю, как мне вернуть ее обратно в тело. Ее мозг практически разрушен… но она все еще жива. Я не думал, что ты… тоже там остался. Я бы помог. – Ты помог. Ты смог воскресить человека, это серьезный научный прорыв. Но я думаю… – Харитон поморгал, пытаясь ухватиться за очередную смутную мысль, скользящую по границе восприятия: – Я не хотел… нет, не так. Я сам избегал приближаться. – Почему? – Это как-то связано с ХРАЗом. Я не помню. Можешь спросить у Блесны, как сильно отличаются данные, которые ты видишь глазами, от полимерной волны. Волна не способна изменяться по законам нейропластичности. Только по законам волны. Тебе не пошло бы на пользу созерцание эха моего рассудка. Оно и так не пошло Диме на пользу. Равно как и обнаружение «Кати». Насколько это та самая Катя? Чем она лучше той, настоящей, которая спит мертвым сном в закрытой лаборатории Академии Последствий? Сможет ли это каким-то образом вернуть ей разум и память – или их смутные обрывки лишь так и будут попусту тревожить свою хозяйку, никогда не даваясь в руки? Возможно, часть ответов кроется в их будущем улове. – Тебе пора заняться своим планом, – Захаров вновь нарушил тишину и слегка кивнул на бессознательного Сергея: – Иди по его следам, я буду сразу за тобой. Придется наверстывать упущенное. – Харитон, это не рыбалка, я тебе уже говорил. – Это мы еще посмотрим. – А я тебе не удочка. – А в профиль похож. Я мог бы и перепутать. *** Присутствовать на месте обнаружения физически было не обязательно: черный полимер в теле робота оглушили разрядом тока, затем упаковали в герметичный контейнер и «Дрофой» транспортировали на «Челомей». Всё было быстро и четко проконтролировано через «Коллектив», к которому ХРАЗ доступа не имел. Зато мог заглянуть через свой массив в «свое» Лимбо, но подсеть была слишком мала, чтобы успеть прочесть через нее, что происходит, до того, как стало слишком поздно. – Что, козел, думал, опять я морочить себе голову дамся? – процедил Нечаев, брезгливо двумя пальцами выуживая полимерный сгусток из недр робота. Корпус он разломал голыми руками, явно не в последнюю очередь из намеренной демонстрации своих возможностей. – Сережа, нам нужно поговорить! Это Сеченов заморочил тебе голову! Зачем он, по-твоему, послал тебя в Лимбо? – За тобой. Я доброволец, мразь. Хорошее, кстати, имя. Теперь только так тебя называть буду. – Я Харитон Радеонович Захаров! – Слышали? – не прерывая зрительный контакт с жижей ни на секунду, спросил Нечаев. – Слышал. Захарову было не по себе. Из обломков памяти «полимерного эха» сложилась последняя недостающая часть мозаики. ХРАЗ. Его давящее присутствие. Он долгое время путешествовал вдоль электромагнитной паутины, ища способ занять место в ее центре, место, занятое альфа-коннектором «Коллектива». Когда эхо разума Харитона с ним сталкивалось, это… это сводило бы с ума, владей эхо всеми свойствами живого сознания. Но теперь отпечаток воспоминания достиг цели, и он действительно вызывал неприятную, неподконтрольную дрожь. И злость. – Полезай в банку, – процедил Харитон, приближаясь со стеклянной банкой и крышкой в руках. – Посидишь там, пока я не решу, с чего начнем из экспериментов. – Где академик Сеченов? – Не твоего ума дело. – Сережа, остановись! Это ошибка! Нет, не надо, только не ему! – Чего это он так испугался? Захаров искривил уголок губ, закручивая крышку на банке: – Потому что он меня знает. В результате ошибки он получил всё, что составляло меня, кроме того, что я сам считал мелочью. Оказалось, я ошибался. Таким путем природу нам не перехитрить. Сгусток прилип к стенке банки изнутри, словно вглядываясь в говорящего: – Две головы лучше, чем одна, правда, Харитон? – Правда. Это единственная причина, по которой ты не застрял в «Алдане» в Академии Последствий, круглосуточно прогоняя через себя предельные объемы информации. Но Сеченову ты никогда не был нужен. Он тоже ошибся. И, поскольку ты был выгружен из моего «Восхода», я продолжу свои залежавшиеся эксперименты. Потом, если сможешь, поделишься впечатлениями, каково мне быть собственным подопытным. – А злодейски посмеяться? – спустя паузу с легким разочарованием спросил Сергей. – Вы еще здесь, майор? Идите и доложите академику Сеченову об успехе. И передайте, пускай зайдет ко мне. Я не думаю, что увиденное ему понравится. Но он все равно придет, так что пускай теперь.