Шурочка.

Тело на секунду пропускает дрожь. Ей так холодно. Холодно в его объятиях. Холодно в его квартире. Холодно в Казани. И даже воспоминания больше не греют. Саша смотрит на его омерзительно-красивое, спящее лицо, а затем стискивает пальцами белую простынь, заставляя себя не вылезти и не встать с постели. Саше тошно. От него. От себя. От всех и всего. Саше больно, но больше всего страшно, когда она заглядывает в некогда любимые, но сейчас лишь пустые и бездонные глаза. У Саши губы дрожат, когда она откидывает свои поблекшие, словно выцветшие — как и она сама, — светлые волосы и запрокидывает голову выше, открывая больше доступа для его рта, и ей больше не хочется, чтобы это продолжалось вечность. Ей хочется ринуться в ванную и смыть с себя его прикосновения. Ей хочется подолгу сидеть в кипятке и грубой мочалкой оттирать себя, и в особенности пройтись по фиолетовым отметинам на бедрах, которые он оставил, не контролируя себя. У Саши под кожей дикая смесь прошлой любви и болезненной привязанности, которая никак не позволит ей сбежать и оставить его, ведь когда-то давно было все по-другому. Когда-то было все по-другому. Были приятные до ватных ног и кружения головы поцелуи. Была страсть и пусть редкая, но нежность. Все это было, и тогда она не могла надышаться им. А сейчас она задыхается. Ну что же ты, Шурочка, плачешь? Мама ведь предупреждала.