Некуда спешить

      Дорога. Длинная, извилистая и мрачная - на ней, что у старушки, отпечатались годы; ушедшие в небытие дни, часы и минуты.       Дорога грязная, дорога влажная: трещины расходятся по ней, описывая расхождения грубой и сухой кожи. А за ней - туман, спустившиеся облака белоснежны как младенческие одеяла, прозрачна как вуаль на лике покойника, что медленно отдаляется в горизонт. Там его след простыл. "Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня, поднося, хоть дышу, зеркало мне ко рту, — как я переношу                                                  небытие на свету."             [Натюрморт. И. А. Бродский]       - Рюко, - шёпот скользит по кривым трубам, скребётся в душе, как мыши в застенках. Капли влаги сползают вниз, тянутся тяжестью к земле и скоро срываются, разбиваясь. Маленькая лужица перед ногами расползается, пока не касается хладом огрубевших стоп. Она не замечает этого, будто бы покрыта слоем грязи, через который не пробьётся ощущение острой боли или касание нежной ладони... Матери? - Она убийца. Человек, находящийся в сознании не способен причинить столько вреда всему миру, только зверь наделённый разумом может. Жестокая сущность, в чьих интересах только истребление, порабощение и изнеможение; лишённое чувств и эмпатии, только оно способно на такое.       - Чего тебе нужно?.. - таким же скрипом, убитым тяжестью гласа, скатывается с губ и ползёт по полу едва слышно.       Комната заперта. Темна, как ночь без луны, но даже в неё пробиваются блики наружи. Солнца не было уже неделю, то был лишь туман - оный становится сбитым, как дым выходивший ранее с индустриальных районов, в которых Матой провела своё детство. И по ней, по комнате, с издёвкой эхом бьёт по стенам гогот.       - Ты сидишь здесь уже несколько дней, жрёшь мышей и пьёшь сточную воду! Неужели ты не хочешь напоследок насладиться остатками человечества? Неужели ты не хочешь быть с нами?.. - игривый голос спускается вниз так плавно, как не может ни одно существо на этой планете, пока с тихим стуком каблука не фиксируется тень с узким станом и широким подолом, как юла; к концу предложения визави добавляет лишь с досадой, покачав головой.       Тень улыбается. Даже когда говорит неприятные вещи. Зачем она здесь? - Поиздеваться?..       Наклоняется перед ней, спустив большие завитые хвостики вниз. Из тени привыкшие ко мраку глаза, сщурившиеся от злобы глаза начинают различать повязку, отдалённо напоминающую фиолетовую цифру "семь". Зубы сжимаются от внутренней боли - Рюко ненавидит эту ухмылку, но ещё больше этот сладкий голос.       - "Мамочка" зовёт это схо...       - Плевать мне. - рычит Рюко, приподнимаясь на холодном полу. Её ноги сводит от холода, спина болит от жёсткости.        Хариме. Хариме Нуй. Волшебный кутюрье отстраняется назад на выпад ослабленной, грациозно шлёпнув туфлёй по лужице с несмываемой злобной рожицей. Видеть, как некогда бывший "воин" бессильно выдыхается в этой тюрьме, где раньше висела на цепях Сацуки - забавно. Тихий хохот снова пронзает мозг Рюко, заставив её поёжиться на месте. Бессильная злоба выбивает пробки.       - Какого хрена тебе надо от меня? Добиваешь своей придурковатостью. Всё кончено, а ты тратишь свои силы на меня; почему бы просто не пойти и не сдохнуть вместе с остальными в этом, как ты говоришь, "клубке", - на одном дыхании катится Рюко, подымаясь как горбатое зверьё и босыми ногами шлёпая по воде к Нуй.       Пятится. Будто бы боится? - Ложь. Она играет так. Всегда делает противные и вредные вещи только чтобы поглумиться. Чёртова садистка.       - Разве не чудесно осознавать, что страдания твои и всего человечества скоро закончатся? - Хариме счастлива остановиться, пока палец Рюко не уткнётся в её вздыбленную грудь.       Они действительно закончатся. Всего пару дней наедине с человеком, который взял на себя смелость поцеловать Нуй. Это не могли быть нити жизни, ибо только они контролируют не действия, но восприятие. Это была Матой, та, которая знала и понимала всю свою жизнь и предназначение - быть рыцарем, несущим миру это хрупкое знание о хозяине. ***       - Взгляни. Только взгляни на этот мир, как он изменился, освободившись от людей, - лезвие половинки ножниц резво, с глухим свистом рассекает плотную ткань, закрывавшую помещение от дневного пасмура. Теперь Рюко наконец могла увидеть высотные монолиты, состоящие из бетона и арматуры. Беззвучно стоящие посреди опустившегося тумана. Улицы наполнены лишь автомобилями, к вечеру то дело загораются фонари, то гаснут. Животные всё ещё боятся покидать родные леса, но каменные джунгли манят лишь тех, кто стремится поживиться остатками цивилизации.       Кутюрье ведёт бровью. Чего-то не хватает всему этому... Человеческое присутствие наполняет каждый город, отчего он кажется почти таким же живым, как и река - постоянное течение металлических коробочек с резиной вместо ног; как и горы - где-то высокие, местами низины, и там обитают "летающие крысы"; как и глубокая чаща - всегда шумно, кто-то даёт о себе знать громоздким криком, но кто-то слабый и мелкий прячется за травой.              - Зачем тебе ножница? - поднимается с места Рюко, собираясь с силами, с намерением прописать в затылок наглой хорошего камня, - ты победила, победители не носят оружия на парадах.       - Правда. - Отрезает Нуй, спустив взгляд к земле и почти мгновенно спрятав ножницу в пространство у декольте.       - Правда, что люди не носят оружия только тогда, когда не боятся; каждая война заканчивается, но есть те, кто не сдается даже в моменты, когда поражение очевидно, - лицо сверкает повязкой в полоборота и Хариме становится лицом к Рюко, - но ты сдалась, и это на тебя не похоже; неужели даже такие, как ты, способны признать поражение?       - Ты проиграла, сука, - рычит Рюко, вставая на ногу, словно ракета перед запуском, срывая с себя балахон тряпок в одно мгновение, - проиграла тогда, когда родилась в семье Рагё Кирюин!       По щекам катятся холодные слёзы и зубы почти со скрипом соединяются в единую непробиваемую стенку.       - А знаешь почему? - Ты даже и представления не имеешь о чем-то другом, кроме служения своей хозяйке, в тебе нет ни грамма свободной воли, ты идёшь на убой, как и весь этот человеческий скот и чего ради?!       Рюко агрессивно приближается. У неё нет оружия, но она, кажется, готова рвать зубами, если бы они только смогли разделить материал тканей жизни...       - Чего ты хочешь добиться?! Несёшь херню без умолку о своей блядской философии, и не понимаешь, что в этом смысла столько же, сколько в твоей сраной жизни, сучья марионетка!       Нуй впервые поднимает брови, сжимая губы в тонкую полоску. Внутри сжигается всё. Что если она говорит правду? Она создана из тканей жизни и никогда не станет человеком. Остаться с разумом в этой оболочке, но какая разница из чего состоит твоё тело, если оно наделено разумом и способно понимать разные вещи под любыми углами и может быть, как компьютер, отформатировано. Рюко пытались изменить, и она отринула нити жизни.       Но чего хотят хозяева в действительности? - Есть ли хоть близкий смысл в служении богам, которые видят в тебе лишь разменную монету для утоления своей бесконечного голода... Каков смысл в рождении, если жизнь всегда прерывается смертью? - Прийти из небытия и уйти в него.       Кажется, в смерти есть ответ. Если никто не способен достичь вечной жизни, вечного рождения, то смерть легка в своём достижении. Поглощение и разрушение даётся так легко, что многие начинают забывать о том, как тяжело рождаться и поддерживать жизнь в вечном сражении со смертью. Достичь вечной смерти, избежать рождения - слишком просто, чем сражаться за жизнь.       Так. . . Что дальше? Хариме прикусывает губы, сжимает кулаки и опускает веко.