Часть 34

POV Драко

      Время с момента моего пробуждения не текло – оно сочилось, как густой, чёрный деготь, медленно и липко заполняя каждый уголок особняка. Каждый тик напольных часов в холле отдавался в моих висках глухим, мертвенным эхом, отсчитывая последние крупицы той решимости, что еще теплилась в остывшей золе моей груди. Сегодня. Сегодня я должен был переломить хребет этому кошмару.       Вытащить её из этого склепа, вырвать из лап этого дома , пропитанного сладковатым запахом лжи и тлением тёмной магии, которая въелась в самые стены, как проказа.       Мама. Хрупкий, прекрасный призрак в стенах, что когда-то были нашим замком. Её душа, казалось, уже наполовину улетела в иное измерение, а тело осталось здесь, медленно угасая.       А он… Отец. Люциус Малфой. Камнем лежал на моей душе. Ненависть к нему была таким же естественным состоянием, как дыхание – прерывистым, сдавленным и ядовитым. Я ненавидел его за каждый её вздох, дававшийся с хрипотцой, за тень былого страха в её глазах, сменившуюся пустотой, за то, что он сломал хребет нашей семье, нашему роду, ради призрака былого могущества, ради милости того, кто видит в нас лишь расходный материал.       Но где-то в самой глубине, под всей этой гарью и пеплом злости, ютился жалкий, испуганный мальчишка , который до сих пор вздрагивал от одного скрипа половиц, похожего на его шаг. Этот ребенок боялся одной мысли – что его не станет. И это бесило больше всего, потому что он помнил. Помнил Солнце.       Помнил, как эти же сильные руки, теперь лишь кость да кожа, подбрасывали меня высоко-высоко под расписным куполом Большого зала, а я заливался счастливым, истеричным визгом, и эхо подхватывало его. Помнил его едва уловимую гримасу – смесь гордости и легкого отвращения – когда он впервые поставил меня на метлу, и его сдавленное, будто сквозь зубы: «Держись крепче, Драко. Малфои не падают. Никогда».       Помнил ту самую «Нимбус», заботливо упакованную в серебристую бумагу, на день рождение . Я тогда изуродовал упаковку, не в силах справиться с дрожью в пальцах. Помнил, как притворялся спящим, когда дверь скрипела, нарушая ночную тишину, и в комнату входил он. Он стоял молча, тяжело дыша, и я сквозь бархат ресниц видел его резкий профиль на фоне лунного окна – короля, уставшего от своего королевства, от своего бремени. Потом он наклонялся, и его губы, сухие и прохладные, касались моего лба. И только когда дверь закрывалась с тихим щелчком, я по-настоящему проваливался в сон, чувствуя себя под защитой несокрушимой крепости. Он никогда не знал, что я не сплю. Никогда.       Но того отца не стало за год до Хогвартса. Его съедало что-то изнутри, что-то тёмное, цепкое и голодное, как прожорливая личинка. Он стал резким, холодным, пугающе отстранённым. Но даже тогда, даже сквозь ледяную корку страха, я не мог разлюбить его. Не мог перестать ждать у окна, что он вернётся прежним.       Теперь я знал – не вернётся. Того мальчика, который ждал, тоже больше не было. Он умер где-то между шепотом «Убей Дамблдора» и жгучим клеймом Тёмной Метки на моей коже. Теперь здесь был я – его бледная, измождённая тень. И я смотрел, как он собственноручно хоронит то, что должен был защищать до последнего вздоха.       Я толкнул тяжёлую дубовую дверь в оранжерею. Воздух, некогда густой, сладкий и пьянящий от аромата магических орхидей и папоротников, теперь был спёртым, горьким и пыльным. Сама магия этого дома, некогда цветущая, теперь высасывала из них жизнь без остатка. Листья покрылись ржавыми язвами, лепестки, некогда переливавшиеся перламутром, облетели, оставив голые, безжизненные стебли, торчащие, как кости из земли. И посреди этого царства увядания, на холодной каменной скамье, сидела она. Нарцисса Малфой. Все такая же прямая, как королева, но какая-то… пронзительно хрупкая, будто фарфоровая кукла, которую вот-вот уронят. Ее длинные пальцы с бледными, совершенной формы ногтями, бесцельно перебирали высохший, почерневший бутон, и от этого жеста, полного безысходности, у меня сжалось горло.       — Мама, — мой голос прозвучал чужим, хриплым, как скрип ржавых ворот, нарушая гнетущую, давящую тишину.       Она вздрогнула, будто очнувшись от тяжёлого сна, и медленно обернулась. На её измождённом, но всё ещё прекрасном лице мгновенно проступила слабая, отрепетированная до автоматизма улыбка – маска, которую она надевала для меня. Всегда для меня.       — Я не хотела мешать. Все-таки вчера… — она замолчала, будто даже слова, простые, обыденные слова, давались ей теперь с невероятным трудом, отнимая последние силы.       — Ты никогда мне не мешаешь, — я сделал несколько шагов, и паркет отчаянно скрипел под сапогами. Я опустился рядом, касаясь её руки. Кожа была холодной, почти ледяной, фарфоровой, лишённой жизни. — Никогда.       — Ну, как ты? Всё хорошо, сынок? — её взгляд, остекленевший и туманный, скользил по моему лицу, выискивая следы усталости, новые морщинки у глаз, скрытую боль. Всегда выискивая. Её мир сузился до меня. И это было невыносимо.       — Я в порядке, мам. Это не обо мне, — я перехватил её хрупкую, холодную руку и сжал, пытаясь согреть своим, таким недостойным, теплом. — Я хотел поговорить о тебе. О твоём самочувствии. Тебе стало… лучше после последнего зелья?       Она отвела глаза, снова уставившись на ковёр из мёртвых лепестков у наших ног.       — Да, конечно, стало. Спасибо, что беспокоишься. Но это… — она сделала слабый жест другой рукой, — как будто дышишь сквозь толстое, мутное стекло. Такое чувство, будто меня держат на цепях где-то на дне, Драко. Не отпускают. Не дают всплыть.       Сердце упало куда-то в бездну, в ледяную пустоту. Она чувствовала это. Чувствовала проклятие этого места, его гнилую, разлагающуюся душу.        — Этот дом… он убивает тебя, мама. Он высасывает из тебя всё. Я не могу больше этого видеть. Я хочу увезти тебя отсюда. У нас есть вилла , тот самый белый домик у самого синего моря… Помнишь запах лаванды и солёный ветер? Мы можем уехать. Сегодня. Сейчас. Я всё устрою. Я… — голос сорвался, предательски дрогнув, выдав всю мою юношескую слабость. — Я очень дорожу тобой. Я не потеряю тебя.       Она медленно, очень медленно повернула ко мне лицо. И в её глазах, таких усталых, не было страха. Не было даже удивления. Была лишь бесконечная, леденящая душу до самого дна ясность. Ясность обречённого человека.       — Значит, скоро всё окончательно рухнет? Поэтому мне уже неделю не доставляют «Ежедневный пророк»? — её вопрос повис в спёртом воздухе отточенным стальным лезвием, готовым войти в плоть. — Ответь мне, Драко.       Всё внутри оборвалось.       — Мам, прости… Пожалуйста, просто поверь мне, ладно? — я почти умолял, сжимая её пальцы так, будто мог влить в них свою силу, свою горевшую ненавистью душу. — Я защищу тебя, слышишь? Клянусь. Нам просто нужно уехать. Далеко.       — А твой отец? — прошептала она, и в её шёпоте не было надежды. Это был не вопрос. Это был приговор. Смертный приговор их браку, их союзу, их прошлой жизни.       — Мам, почему ты… Он же говорил, ты была на том собрании, когда… — я замолк на полуслове, увидев её лицо. На нём была такая бездонная, неизбывная печаль, что слова застряли у меня в горле комом.       — Он не взял меня в последний раз. Мне стало… плохо. Слишком плохо, чтобы выходить из комнаты. Но я слышала, как он говорил с Яксли у порога. Я слышала каждое слово, Драко. Про «неудачников», про «тех, кого не стоит беречь».       Вот так. Правда, которую я так тщательно, так отчаянно скрывал, вышла наружу сама, тихо, беззвучно и безжалостно, как ночной дух.        — Я не хотел… Я не хотел, чтобы ты знала. Чтобы ты страдала ещё сильнее.       — Я знаю, — её ладонь, лёгкая, как пух, холодная, как мрамор, коснулась моей щеки. В её прикосновении была вся вселенская материнская нежность, которую не смогли убить годы страха. — Ты всегда старался меня защитить. Мой мальчик. Мой храбрый, несчастный мальчик.       Вдруг тяжёлая дубовая дверь в оранжерею с оглушительным, яростным грохотом распахнулась, ударившись о мраморную статую какого-то давно забытого предка. В проёме, залитый ядовитым, болезненным зелёным светом из витражных окон, стоял он. Люциус. Его длинный плащ был отброшен назад, словно крылья хищной птицы, а в руке он сжимал свою змеиную трость с таким бешенством, будто хотел не просто переломить её, а превратить в труху. Его лицо, некогда столь гордое, надменное и холодно-прекрасное, теперь исказила маска не просто ярости. Это была чистая, беспощадная ненависть. Ко мне. К ней. К самому себе.       — Какая трогательная, сентиментальная сцена, — голос Люциуса прозвучал тихо, сипло, но каждый слог, отточенный годами высокомерия, отдавался в моих костях, как удар закалённой плети. Он стоял в проёме, заслонив собой скудный свет, и его тень, длинная и уродливая, легла на нас с матерью, пытаясь поглотить, растворить в себе. — Я думал, ты ещё не оправился от вчерашних… празднеств, Драко. Неужели тебя так мало заботит репутация этого дома? Наше достоинство?       Я поднялся с колен рывком, отводя тело матери за свою спину, как живой щит. Ненависть, та самая, что клокотала во мне неделями, наконец закипела и вырвалась наружу, сжигая дотла последние остатки страха.       — Твоё достоинство? Ты сам растоптал его, пресмыкаясь на брюхе перед тем, кто свел твою жену в могилу! Ты говоришь о репутации? Она умерла вместе с тем, кто когда-то был моим отцом!       — Драко! — воскликнула мать, но в её голосе не было упрёка, лишь отчаянная, предсмертная попытка вставить хоть какой-то буфер между двумя скалами, готовыми сокрушить друг друга, похоронив под обломками и её саму.       — Нет, мама, — я не отводил взгляда от ледяных, бездонных глаз отца. В них бушевала своя буря. — Он должен это услышать. Он должен услышать всё.       И тогда произошло чудо. Нарцисса Малфой выпрямилась. Из хрупкой, уставшей, угасающей женщины она в мгновение ока вновь превратилась в львицу. В ту самую гордую волшебницу, которая могла одним взглядом укротить любого. Она медленно, с невероятным достоинством, подошла ко мне, встала рядом, плечом к плечу, подняв подбородок. Её холодная рука легла мне на рукав, не чтобы удержать, а чтобы поддержать. Чтобы показать: мы вместе.       — Мы уезжаем, Люциус. Я и наш сын. Тот, кого ты когда-то клялся защищать, — её голос звенел, как сталь, по лезвию. — Если в тебе ещё осталась хоть капля той любви к семье, о которой ты так пафосно любил вещать на балах, ты поедешь с нами. Это твой последний выбор.       Люциус усмехнулся. Звук был сухим, безжизненным и страшным, как треск ломающихся на морозе костей.       — Ты угрожаешь мне? В моём собственном доме? Вы никуда не поедете. Вы здесь — под защитой. Моей защиты.       — Под защитой? — засмеялась она, и её смех был полон такой горькой, уничтожающей иронии, что я сам вздрогнул. — Я умираю здесь, Люциус! День за днём, час за часом. Ты говорил, что семья — это всё для Малфоя. Всё! Что же изменилось? Неужели власть и страх затмили твой разум настолько, что ты слеп? Я отказываюсь верить, что ты стал чужим для нас с сыном. Но если ты сейчас откажешься от нас, от того, что было по-настоящему ценно, то забудь. Забудь, что у тебя когда-либо были жена и сын. Мы будем мертвы для тебя.       Лицо Люциуса исказилось. Маска холодного, непробиваемого аристократа треснула, пошла паутиной сколов, и на мгновение я увидел в его глазах не ярость. Я увидел животный, панический, всепоглощающий ужас. Ужас одиночества.        — Он убьёт тебя! — прошипел он, и его палец, длинный и бледный, дрожал, указывая на нас, как оружие. — Он убьёт вас обоих! Он не пощадит никого! Вы же знаете его! Вы — ничего не значите для него! Ничего!       — Он — твой сын! — голос матери взорвался, впервые за много-много лет полный не сдержанной, вымороженной боли, а чистой, необузданной, первобытной ярости. Она сделала шаг к нему, и он, неожиданно, отступил. Словно её гнев был реальной физической силой. — Неужели ты забыл? Ты стоял над его колыбелью из чёрного дерева и клялся на крови всех наших предков, что ничто и никогда не разлучит нас! Ничто! Ты помнишь это, Люциус? Помнишь?!       — Он не выиграет эту войну! — выкрикнул я, вступая в бой, подливая масла в огонь. — У Ордена есть шанс. Силы, темнее и старше его, уже просыпаются и пожирают друг друга, как змеи! Нам нужно просто исчезнуть. Просто уйти. Пока не поздно. Пока она ещё жива!       Люциус замер. Он смотрел то на неё, то на меня. В его глазах, таких знакомых и таких чужих, бушевала настоящая война. Гордость и страх. Фанатичная, рабская преданность Тёмному Лорду и обрывки той самой клятвы, что произнесла мать. Долгие, тягучие секунды в оранжерее царила гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим, похожим на стон шелестом очередных опадающих лепестков.       И тогда его рука дрогнула. Всего лишь на миллиметр. Пальцы, до белизны сжатые в кулак вокруг набалдашника трости, разжались. Он не сказал ни слова. Не произнёс ни одного проклятия или угрозы. Он просто медленно, будто против собственной воли, преодолевая невидимое сопротивление, отступил ещё на шаг от двери. Его взгляд, полный немой, вселенской муки и жгучего стыда, упал на потрескавшийся камень пола.       Это не было согласие. Это была капитуляция. Молчаливое, окончательное, позорное признание того, что его крепость пала, а знамёна спущены. Он проиграл. Не нам. Самому себе.              Нарцисса выдохнула. Она больше не смотрела на него. Её пальцы, сильные и цепкие, вцепились в мою руку. — Идём, сынок, — сказала она тихо, но так чётко и ясно, что эти слова прозвучали громче любого заклинания, сильнее любого крика. — Наш дом ждёт нас в другом месте. Где пахнет морем.       И мы пошли. Мимо него. Мимо нашего мёртвого прошлого. Мимо умирающих цветов, что были свидетелями нашей былой, такой далёкой жизни. Вместе. Не оглядываясь.

POV Гермиона

      Камень под ногами был прохладным и до боли знакомым. Каждый шероховатый бугорок, каждая царапина на древней кладке словно шептали: «Добро пожаловать домой».        Я сделала глубокий вдох, и в легкие ворвался тот самый ни с чем не сравнимый воздух Хогвартса — пахнущий старыми книгами, сушеными травами из теплиц, сладковатым дымком каминов и тайной. Тысячи воспоминаний нахлынули на меня, такие яркие, что сердце сжалось от ностальгической боли.       — Ну, здравствуй, Хогвартс, — прошептала я, и мой голос эхом раскатился под высокими сводами, будто школа отвечала мне тихим, уютным гулом. — Соскучилась.       Здесь я впервые поняла, что такое магия. Не та, что в заклинаниях и зельях, а та, что в крепкой дружбе, ради которой не страшны ни тролли, ни гигантские шахматные фигуры. Здесь мы, три наивных первокурсника, ночами сидели в укромном уголке библиотеки, строя планы по спасению мира и тайком доедая припрятанные пирожные с кухни. Помню, как Рон, весь перепачканный сажей, пытался починить волшебную палочку, которая вместо света испускала клубы радужных пузырей. А Гарри… вечно попадал в истории, из которых мы его вытаскивали, ругаясь, но ни на секунду не сомневаясь.       И тут, словно холодная змея, в этом теплом потоке воспоминаний всплыл другой образ. Платиновые волосы, холодные, насмешливые глаза, которые в последний год смотрели на меня уже без насмешки, а с какой-то обреченной яростью. Драко Малфой. Он тоже стал для меня важен. Пронзительно, мучительно, невыносимо важен. Он сделал мне больно — не Круцио , нет, что-то тоньше и глубже. Колкость фразы, предательский взгляд, отвод глаз в решающий момент. Но где-то в самой глубине души, в потаенном и стыдном уголке, я была почти… рада. Потому что хоть кто-то в этом аду знал правду. Знавал мой страх и мою слабость.       Он злится на меня. Злится, потому что я остаюсь верна друзьям, даже когда они, словно ослепшие котята, бредут не туда. А я… я просто не могла по-другому. Предать их — все равно что отрезать часть самой себя. Мои размышления прервал твердый, четкий шаг.       — Здравствуйте , мисс Грейнджер. Почему вы не со всеми? — Профессор Макгонагалл остановилась рядом, ее взгляд за стеклами очков был проницательным, как всегда.       Я машинально выпрямила спину, как на ее уроке трансфигурации.       —Здравствуйте, профессор. Я… просто устала от шума. Решила пройтись, — моя улыбка была слабой и натянутой, лишь легким движением уголков губ.       — Вас беспокоит состояние Рональда, — констатировала она факт, не задавая вопроса. Она всегда видела всё насквозь.       Она была права. Я боялась за него. Боялась, что его одержимость, его ревность — это болезнь, которая его съест. Боялась, что Малфой, этот высокомерный, обиженный на весь мир мальчишка, проигнорирует мою тихую, отчаянную просьбу.       — Мне жаль, что так произошло. Он сильный. Он справится, — сказала она, и в ее голосе прозвучала слегка нежно.       — Я тоже в это верю, профессор. Просто… — я запнулась, подбирая слова. — Я хочу знать правду. Для чего на самом деле Ордену понадобилась Эссенция Древних?       Макгонагалл вздохнула, и на мгновение ее строгое лицо смягчилось усталостью.       — Гермиона, ты ведь сама знаешь о ее многочисленных свойствах. Но есть одно, о котором не пишут в книгах. Она… разрушает частицы душ. С ее помощью можно уничтожить крестражи. Окончательно. Большего я сказать не могу. Прости.       Сердце упало. Это меняло всё. Значит, опасность была куда страшнее, чем я думала.       —Спасибо вам, профессор. За правду.       Она кивнула с одобрением, которую я заслуживала лишь на уроках, и затем, с изящным поворотом, превратилась в полосатую кошку. Еще мгновение — и она исчезла в темном проеме арки, оставив меня наедине с тяжестью нового знания.       Но одиночество длилось недолго.       — Гермиона! — из-за угла вынырнула Джинни, ее рыжие волосы развевались как огненное знамя. Лицо было бледным, глаза — огромными от тревоги. Не говоря ни слова, она схватила меня за рукав и потащила за собой. — Нам нужно поговорить. Срочно!       Мы влетели в первый же свободный кабинет — кабинет астрономии, пахнущий пылью и старыми пергаментами. Я, не глядя, взяла палочку и дверь захлопнулась.       — Ты что-то узнала? — выдохнула я, оборачиваясь к ней.       Джинни отпустила мой рукав и отступила на шаг, словно боялась своей же новости.       —Это Кингсли… — она сглотнула. — Он отдал приказ. Всем. Перестать делиться с тобой любой информацией, связанной с миссией. Он сказал, что ты стала… опасной для Ордена. Из-за твоей… дружбы с Пожирателем.       В голове у меня что-то щелкнуло.        — Черт, — вырвалось у меня громко. Я не собиралась говорить это вслух.       — Значит, это правда? — глаза Джинни стали еще шире. — У тебя и вправду есть друг среди Пожирателей? Я думала, вы просто… временные союзники по необходимости! Ты ни словом не обмолвилась о дружбе!       — Прости, Джин, но все не совсем так, как ты себе представляешь, — я попыталась выбрать слова, но они казались такими жалкими и неубедительными. — Он не… не такой уж плохой.       — Кто он? — ее вопрос повис в воздухе, острый как лезвие.       — Джинни, я же говорила, эта информация…       — Конфиденциальна, да, знаю! — она всплеснула руками. — Гермиона, посмотри на себя! Мы на краю пропасти! Если мы сегодня умрем, то какой тогда смысл во всей этой конфиденциальности? Я не скажу никому. Клянусь своим первым подарком от Гарри . Но, пожалуйста, не лги мне.       Я закрыла глаза. Сопротивляться было бесполезно. Правда рвалась наружу.       — Драко, — прошептала я, и одно только имя на языке показалось одновременно запретным и облегчающим.       — Малфой? — Джинни аж подпрыгнула и прикрыла рот ладонью, понизив голос до шепота. — Прости, я… я просто в шоке. Ты называешь его по имени. Это звучит так… странно. Как если бы Хагрид начал цитировать классическую поэзию.       — Джинни, он не такой плохой, как кажется. Просто… обстоятельства… — я пыталась найти оправдание, которое звучало бы хоть сколько-нибудь правдоподобно для самой себя.       Она пристально посмотрела на меня, и ее взгляд смягчился. Гнев и шок сменились внезапным, кристально чистым пониманием.       — Ты в него влюбилась, да? — спросила она тихо, без осуждения. — Мы не будем сейчас говорить об этом, — я потупила взгляд, чувствуя, как горит лицо.       — Ты знаешь, что самое смешное? — Джинни покачала головой, и на ее губах дрогнула улыбка. — Я даже слова не сказала о его ужасном характере, а ты уже начала его обелять в моих глазах. Это многое объясняет. Объясняет твои странные вздохи и то, как ты закатываешь глаза, когда Рон начинает свои «Малфой — слизняк до мозга костей».       — Я не хотела, чтобы все так получилось, — призналась я, и голос мой дрогнул. Вся моя броня рассыпалась в прах. — Неужели это так очевидно? Боже, я такая дура.       — Эй, посмотри на меня, — Джинни мягко взяла меня за подбородок. — Ты — моя лучшая подруга. Что бы ни случилось, я буду рядом. Понимаешь? Я знаю, сколько ты терпишь от моего брата. Он помешался на тебе, и я чувствую себя виноватой. Это я твердила ему, что вы идеальная пара, что вы поженитесь и у вас будут умные и рыжие детишки. Мне так жаль. Прости меня.       В моих глазах выступили предательские слезы.       — Я не виню тебя. И Рона — тоже. Вы — моя семья. И я хочу ему помочь. Мы со всем справимся. Вместе.       Джинни обняла меня так крепко, что у меня захватило дух. А потом отступила, и ее рысьи глаза снова заблестели любопытством.       —Ладно, признание приняла, поддержку оказала. А теперь скажи, что ты будешь делать с этим… со своим бледным, злым и, должно быть, чертовски красивым под покровом всех этих ужимок, Пожирателем?       Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, с мужеством. —Для начала… нам нужно ввйграть в войне «А потом он заберет меня», — тихо и ясно допела я про себя, и от этой мысли по спине пробежали одновременно ледяные мурашки и сладкая, пьянящая дрожь.       Мы с Джинни вышли из кабинета, каждая под грузом новых знаний и признаний. Тишина в коридоре внезапно показалась громкой. И именно в этой тишине мы их и услышали. Голоса. Приглушенные, но напряженные. Один — надтреснутый, полный неуверенной надежды. Другой — резкий, отчаянный и… мой.       — Гермиона, подожди! Пожалуйста, просто дай мне сказать! —Рон, не сейчас. Я не могу. Позже. Обещаю.       Я замерла, прижавшись к холодной стене. Джинни бросила на меня встревоженный взгляд. Из-за поворота, в небольшой нише у окна, стояли они. Рон, весь красный и растрепанный, буквально преграждал путь… мне? Нет. Это была не я. Это был мой призрак, моя тень, отчаянно жестикулирующая и пытающаяся улизнуть.       — Я просто хочу поговорить! — в голосе Рона слышалась мольба, от которой сжималось сердце. — Почему ты всегда от меня бежишь? В этот момент из-за тяжелой портьеры, скрывавшей, как все думали, потайной ход к кухням (а на самом деле — кладовку для старых метел), появилась фигура в бисерных очках и море цветастых шалей. Профессор Трелони. Она парила, а не шла, а в руках у нее дымилась маленькая кадильница с запахом ладана, который всегда вызывал у меня чихание.       — Молодой человек, — ее голос прозвучал громко и неестественно четко, без привычного мистического придыхания. — Вы пытаетесь удержать ту, что уже ушла. Не физически, нет. Ее душа уже парит далеко отсюда, в объятиях… тьмы? Или света? Очень запутанная аура…       Рон вздрогнул и отпрянул от «Гермионы», которая воспользовалась моментом и быстренько ретировалась, растворившись в конце коридора. Он обернулся к Трелони с растерянным и раздраженным видом.       — Профессор, я… это не ваше дело.       — О, но это самое что ни на есть мое дело, мистер Уизли! — она воздела руки, и браслеты на ее руках зазвенели жалобно. — Судьба вплетает свои нити прямо здесь, на моих глазах! И я вижу… я вижу, что вы рвете свою собственную. Нужно уметь отпустить того, кто не хочет быть с вами. Сильная хватка — не признак силы, а признак страха. Страха одиночества.       Рон побледнел. Его веснушки проступили на лице еще явственнее.       —Я ее не отпущу. Она ошибается. Она запуталась.       Трелони наклонилась к нему, и стекла ее очков на мгновение стали абсолютно непроницаемыми, белыми.       —Запуталась ли она? Или, наконец, распутала клубок? Тот, что вы сами так усердно помогали сматывать все эти годы? — она выдержала паузу, позволив словам просочиться в его сознание. — Ищите того, чье сердце бьется в унисон с вашим, а не того, чей ритм вы пытаетесь навязать силой. Я вижу… русые волосы. И огонь внутри. Очень много огня. Совсем рядом.       Она отступила и обернулась ко мне. Ее взгляд, обычно расфокусированный, был на удивление острым и цепким. Он прошел сквозь Джинни, будто ее и не было, и уперся прямо в меня, спрятавшуюся в тени.       — А вас, дорогуша, — ее голос снова стал шелестящим и пророческим, — ждет путешествие в тень. Вы стоите на распутье, где сходятся свет и тьма. Выбор, который вы сделаете, сломает не чашку, а судьбу. Вашу. Его. Возможно, всех нас. Будьте осторожны с теми, кого спасаете, дитя мое. Иногда, вытаскивая одного из трясины, ты рискуешь сам остаться по шею в грязи. Или… найти в той самой трясине нечто ценное, что было скрыто от всех.       Она многозначительно подняла палец, окуталась дымом ладана и так же внезапно скрылась за портьерой, оставив после себя лишь сладковатый запах и гробовую тишину.       Рон стоял, опустив голову, будто его только что хлопнули по затыку учебником. Он не видел меня. Он был сражен правдой, которую произнесла самая нелепая профессор Хогвартса.       Я обменялась с Джинни взглядом, полным неподдельного ужаса и понимания. Трелони, как это часто с ней бывало, абсолютно случайно и мимоходом, вывернула наизнанку всю нашу боль, все наши тайны и выложила их на всеобщее обозрение.       И самое страшное было в том, что в ее безумных, обрывочных словах я с ужасом и надеждой узнала свою собственную судьбу. Путешествие в тень. Его. Она говорила о Драко. И ее совет «быть осторожной» прозвучал не как предупреждение держаться подальше, а как напутствие путешественнику в опасные, но неизведанные земли.       Я сделала шаг из тени. Пора было перестать прятаться.