4 глава

      — Ах, как же так? Все-таки отравленная была стрела? — раздосадованная, спросила Валиде Нериман-султан у глашатого бед. И сегодня таким глашатым выступал никто иной как хранитель покоев султана — Али-бей.       — Точно установить не удалось, — с ноткой ужимки произнес Али-бей: и оно понятно, ведь о том, отравленной было стрела, или все-таки нет, никто так и не узнал, поскольку условия были совершенно для подобного не подходящие.       — А где мой сын, ты мне скажи? Где султан Абдулла? — с более выраженным беспокойством засуетилась Нериман-султан, — уж когда Махмуд-паша приезжал — а Абдуллы все по-прежнему нет. Говори уже, что там случилось. На чистоту.        Али-бей же воспринимал и интонацию, и характер речи Валиде-султан ровным счетом как упрек в его адрес, мол, это он сам не доглядел, и всю вину по, хорошему свалить на плечи прислуги. Но не первый день оруженосец стоит на страже жизни падишаха. Он просто понял в один прекрасный момент, что пребывать в роли серого кардинала не так уж плохо — зато располагаешь более, чем достаточной информацией. Той информацией, которую не достать больше никому.       — Государь вместе со стражей изволил остаться подле мечети, чтобы успокоить народ и проконтролировать обстановку. Будьте уверены: как только паника прекратится, повелитель вернется, — объяснил Али-бей, — кроме того, при покушении на повелителя произошел еще некий инцидент, связанный с одной девушкой.       Гюзель-султан посмотрела на личную служанку, на расстоянии вытянутой руки располагавшуюся от нее. Посмотрела так, словно у нее земля загорелась под ногами. Она уверена в одном: пока он не разберется и не выяснит во всех подробностях, что это за девушка, о которой уже дважды упоминают, покоя ей не знать.       — Тело Гюрбюза-паши сейчас там, около входа во второй двор, — уточнил Али-бей, — это так внезапно все произошло… Буквально недавно визирь еще разговаривал, но в один момент ему стало так плохо. Мое мнение — паша просто не выдержал. Да примет его Аллах у себя.       Нериман-султан сомкнула, насколько это возможно, близко, веки. И из-под тяжелых, тенями и краской окутанных век, проступал неоднозначный, сколько-ядовитый взгляд — взгляд недоверия.       — Аминь, — с холодком проговорила Валиде-султан.       — Да будет земля, — послышалось вдруг от женщины-хафиза, — нашему Паше Хазретлери пухом. Да примут его в Раю.       Пусть и скрипучим, даже с каким-то непонятным скрежетом, чтица Корана и разговаривала, но в искренности сих слов никто из присутствующих в покоях не сомневался.       — Аминь, — прозвучало единым стройным гулом.       — Прикажете тело паши перевезти во дворец госпожи — Шафак-султан?       Нериман-султан так боялась даже украдкой посмотреть на лицо, казалось бы, родной дочери: а вдруг она от этого еще сильнее закроется или поведет себя совершенно непредсказуемо на фоне озвученной новости. Однако Валиде-султан осмелилась: ее нежная, и в то же время тяжеловесная от драгоценностей рука, прикоснулась к платку дочери. Приоткрытое лицо Шафак-султан отнюдь не выдавало в себе только что овдовевшую молодую женщину. Ее настроение с натяжкой можно было назвать горьким.       Нериман-султан вопросительно взглянула на дочь: перевозить ли Пашу к ним во дворец?       — Как пожелаете, мама, — ровно, прямо, безэмоционально проговорила Шафак-султан.       — С вашего разрешения, — молодая женщина поспешила покинуть комнату, почувствовал словно осуждающие взгляды со стороны всех остальных. Но ни у кого, включая прислугу, даже в мыслях не было осуждать Шафак-султан. Напротив, каждый из них был готов, в случае необходимости, поддержать госпожу.       — Муфида, не оставляй мою птичку одну. Ты же видишь, как ей плохо, — не могла не попросить о помощи самого верного и преданного и себе, и этому дворцу человека Валиде.       — Я собиралась за ней пойти, — в поклоне Муфида-хатун поспешила вслед за Шафак.       — О, Аллах, что за день такой, — выдохнула Гюзель-султан.       Нериман-султан сглотнула, а после приняла решение:       — Пусть тело Гюрбюза-паши перевезут во дворец Шафак-султан.       Али-бей поклонился.       После того, когда Али-бей, прислужники, Алтынджак-калфа и Муслим-ага покинули покои, Гюзель-султан, словно нарочно выжидавшая подходящего момента, окунулась с головой в страшно интересующий ее вопрос.       — И все-таки кто это девушка?       — Гюзель, — строгий, недовольный голос осуждающе прошелся от макушки до пят по невестке, — вернется повелитель — узнаем. Давайте-ка расходиться. У меня и без того голова болит. Я должна быть рядом со своей дочерью. Гюзель, Бейхан, возвращайтесь к себе.       — Как пожелаете, — будто соловей, пропела Гюзель-султан. Стремление вновь завоевать расположение Нериман-султан было для нее превыше всего остального. Но в одно из мгновений некая присосавшаяся мысль не давала ей покоя.       Бейхан-султан, осматривая глазик шехзаде Хасана, взяла его на руки, и даже вздрогнула, когда, совершенно непредсказуемо, заприметила на своей особе взгляд Гюзель-султан. Это был взгляд, источавший отвращение. Лишь на первый взгляд в подобном действии не было никакого смысла, тем более, в сложившихся условиях. Но почувствовал, как пьедестал Гюзель-султан, пусть и незначительно, пошатнулся, следовало напоминать всем остальным кандидатам, что пьедестал занят, и место здесь уступать никто просто так не будет. Именно это и хотела проиллюстрировать Бейхан Гюзель-султан.       Этот тяжелый, не только для отдельных личностей, а, пожалуй, для всего города, день, степенно и плавно клонился к закату. Только природа, как рука и зеница Божья, вторила сквозь нежные лучи заката и легкий, свежий ветер утешительную энергетику Всевышнего.......       Дворцовая стража изрядно перепугалась: каждый из охранников напряг свои мускулы, а рука была наготове, чтобы вынуть меч из ножен и зарубить намертво любого, кто изъявит желание проникнуть внутрь. Ситуация сложилась весьма нетипично для работавших здесь уже не первый год стражников: на улице вечереет, а к воротам со стороны дворцового сада подъезжает чья-то карета. Если бы это был падишах или иные представители династии, они бы въехали со стороны второго двора. Да, сколь бы ни был велик и масштабен дворец Топкапы, а каждая дверь, каждый коридор, всякая галерея и любой канделябр здесь имеют не только свое название, но и маленькую биографию.       На удивление стражи во дворец въехала карета как раз падишаха.       Султан Абдулла откинул шелковистые, вышитые позолотой, шторы, и поспешил самолично открыть дверцы кареты.       Словно пушечные ядра, двое стражников рванули с исходных позиций в сторону повелителя мира, дабы помочь ему — услужливости, выработанной за годы жизни во дворце, им было не занимать. Да и их воспитанием занимались лучшие учителя.       Откинув прочь пресловутые шторки, стража с благочестью и, в малой степени, показушной услужливостью освободила султану Абдулле дорогу.       — Добрый вечер, повелитель, — поздоровался один из стражников, довольно высокий симпатичный молодой человек.       — Помогите девушке, — опустив тему с приветствием, падишах кивнул в сторону кареты.       — Девушке? — страж переглянулся с симпатичным товарищем.       — Я могу и сама, — легким движением руки отодвинув занавески, заявила Акджан.             Девушка пребывала в замешательстве, соединенном с легким волнением. Волнение напомнило ей годы учебы в медресе, как раз перед очередным экзаменом, которые девушка без проблем сдавала челеби. Как вспоминает Акджан, в медресе служил один пожилой учитель, Мехмет-челеби, которому на вид было все девяносто, а то и сто лет. Все в Стамбуле наслышаны о его познаниях в самых разнообразных областях научного знания. Некогда интеллигентный старец промышлял благотворительностью, которая, конечно, была не так уж легальна: видя на тот момент бедственное положение семьи Акджан, в конце уроков, Мехмет-челеби отсыпал в мешочек для Акджан парочку золотых. Фонтаны с садом певучих свиристелей дом Акджан не мог себе, безусловно, позволить. Хватало на самое необходимое, что удовлетворяло основные потребности в семье Акджан. Отца у нее не было — погиб на фронте, во время столкновения в арабскими мамлюками.       — О, это их обязанность, — объяснил с благожелательностью султан Абдулла. Действительно, по сформированной иерархии дворцовая стража занимала не утешительное положение. Султан вполне нормально платил, и достаточно.       — Как пожелаете, — словно мед пролился на лицо Акджан, и она с восторгом подала руку стражнику. И такая реакция со стороны девушки была вызвана, по большей части, ее собственными же красочными мыслями: наверняка, султан Абдулла издалека дает понять, что она его заинтересовала. По крайней мере, Акджан допускала и хотела допускать такую перспективу.       — Вот это да-а-а, — с неподдельным восхищением и с приоткрытом ртом протянула Акджан. Перед глазами колонны, еще колонны, а вдали еще, будто сотни колонн, а на само верху льется тусклый, вероятно, от лампад и свеч, свет сквозь окна дворца Топкапы.       — Это еще что, — подметил Абдулла, — вы еще главного не видели.       — Да? — протянула Акджан, — пройдемте во дворец?       — Для этого мы и приехали, — отвечал Абдулла, — прошу.       Насколько же насытило женское самолюбие все эти вежливые и ласковые повадки со стороны султана — Акджан аж сдержаться не могла, то и дело играя всевозможными мышцами на лице. Стража и та, посмотрела вслед девушке словно на ненормальную.       С моря дул холодный пронзительный вечерний ветер. Муфида-хатун вышла на террасу опочивальни Валиде Нериман-султан, чтобы справиться о госпоже, а заодно укутать ее плечи нежно-салатовой, как бы в тон платья, шалью.       Ковры, два подноса с угощениями, создававшими эстетический вид, факелы, факелы, одни зажженные факелы… Терраса была своеобразным дополнением к основным покоям. Зачастую дворцовая знать, а иногда и челядь, использовали террасу как возможность понаблюдать за всем, что происходит за пределами необъятного Топкапы. Более удобного, а вместе с тем и приятного, способа освидетельствовать события дворцовой лужайки и сада, в этом дворце не было.       — Госпожа, вы замерзнете, — обеспокоенная за свою хозяйку, Муфида-хатун затянула шаль покрепче.       — Ну мне же больно, — всхлипнула Нериман-султан.       — Простите, — затаив дыхание, шепнула хазнедар.       — Задушить ты меня хочешь, наверное? — неоднозначно проговорила Нериман-султан. Правда точно не с негативными побуждениями.       — Извините еще раз. Вы ведь не так давно простудились, и мне…       — Да я шучу, — обернувшись в сторону Муфиды, успокоила ее доброй реакцией Нериман-султан.       — Муфида, я так переживаю за Шафак, — добрый нрав вновь уступил место горечи в поведении Нериман-султан.       — Смерть мужа — трагедия, это да. Но время все излечит. Госпожа со временем излечит свои душевные раны, — подумала Муфида-хатун.       Однако Нериман замотала головой:       — Нет, меня занимает не это. У нее была довольно странная реакция. Причем я это заметила еще прежде, чем сообщили о смерти Гюрбюза-паши. А уж потом так и вовсе она стала вести себя как безумная. Ой, не знаю…              — Валиде-султан! — примчался запыханный Муслим-ага, — султан Абдулла только что вошел в гарем.       Метнув глазами, загоревшимися надеждой и любопытством, на агу, Нериман-султан поспешила в гарем.       — Гюзель-султан, повелитель вернулся во дворец. Он там, внизу, вместе с какой-то девушкой. Ну-у-у, той, наверное, о которой все говорят, — прибежала доложить новости в комнату к своей госпоже ее личная служанка — Марьям-хатун. Невысокая, всего восемнадцать лет отроду, рабыня, с милыми чертами лицами и пухлыми щечками. Оттого прислуга сбавляла ей еще пару лет, считая девушку совсем еще крошкой, которая, по неизвестным никому причинам, решила добровольно себя отдать в «лапы» чудовища-гарема, где каждый день кто-нибудь на кого-нибудь так криво посмотрит. Хорошо еще, если не убьет. Но свое положение Марьям устраивало.       Гюзель-султан посмотрела в сторону рабыни, но все обстоятельства сыграли точно не на руку ее душевному и психологическому равновесию:       — И ты только сейчас мне это говоришь?       Наложница старшего наследника уткнула руку вместе с платком, на котором что-то вышивала, на тахту. Да так, что та изрядно прогнулась внутрь.       — Что случилось? — на голос матери и рабыни вышел шехзаде Коркут из детской комнаты.       Гюзель вовремя собралась, откинув дурные помыслы:       — Приготовь мне мое самое, слышишь, самое красивое платье.       Марьям уже соскочила с места, как внезапно задержалась на голос госпожи:       — Не то голубое с пестрой вышивкой — нет! — подчеркнула Гюзель, — приготовь мне платье, которое подарила Нериман-султан.       Марьям задумалась, а после вспомнила:       — Пурпурное со стразами, плечами и вырезом по бокам?       — Именно, — улыбнулась Гюзель.       — Но ведь вы условились, что будете надевать это платье только для сугубо важных поводов. И Валиде-султан так сказали. Боюсь, ей это не понравится. Опять вас Валиде-султан отчитывать будет, когда все разойдутся, — не могла не выразить своих беспокойств Марьям-хатун.       — П-х-х-х, — вздохнула Гюзель-султан. Порой она была вынуждена напоминать слугам, что их удел служить, и не более того, но иногда даже этого делать не хотелось, потому что было уже бесполезно.       — Ты не понимаешь, да? Абдулла явился в гарем с этой девушкой. Я не могу выглядеть как попало. Только с-самые лучшие наряды, с-самые лучшие колье и серьги и с-самые благоуханные масла! — сказала Гюзель-султан, — приготовь это все. И поскорее.       — Хорошо, госпожа, — протараторила Марьям-хатун, снова соскочила с места и снова была остановлена словами своей госпожи.       — Ты не видела эту девушку? — спросила Гюзель.       — Нет, — покивала головой Марьям-хатун.       — О чем вы говорите? — свое слово решил вместить в диалог и шехзаде Коркут, все время смотря то на обеспокоенную маму, то на заполошенную служанку.       — Иди сюда, Коркут, — Гюзель-султан протянула руку шехзаде.       Акджан пару минут, как вошла в стены дворца, как обошла порядка трех галерей, а пока не удалось встретить ни единую живую душу — словно все вымерли в одночасье. Да и султану Абдулле подобная обстановка доверия не внушала. Как Акджан не покидала надежда на то, что мать жива, так и Абдулла не сомневался, что Горбюз-паша выживет. Но что-то ему подсказывало, что хорошего ждать не придется.       — Пройдем в гарем. Может там что-то знают, — предложил Акджан султан Абдулла.       — Гарем, — с воодушевлением и вместе с тем ноткой загадочности, произнесла Акджан, — у меня с этим слово ассоциируется куча разных рабынь, которые призваны служить султану, а еще подслушивания, переглядывания, заговоры…       — А вам абсолютно правильно кажется, — подметил султан, обернувшись на девушку. Он не ожидал, что она настолько метко охарактеризует превратности султанского гарема, — я даже поражен. И откуда вы знаете?       — В книгах читала, — уточнила Акджан.       — Превосходно, — оценивающе произнес Абдулла, — моя спасительница жизни еще и образована, просвещенна.       — О-о, о Просвещении во всей Европе уже говорят, — не пожелала упустить возможности блеснуть своей осведомленностью Акджан, — знаете, даже…       — Гарем — действительно удивительное место, — ни с того, ни с сего, как грохот среди ясного неба, втиснулся в речь девушки султан Абдулла. Ему не очень было интересно слушать о Европе, тем более от девушки. Султан посчитал, что негоже вмешиваться в такие вопросы.       Акджан поджала губы, посмотрела на выражение лица Абдуллы, а после опустила глаза, не отставая от правителя.       — Но от интриг, заговоров и скандалов на сегодняшний день и следа не осталось, — убедил девушку султан Абдулла.       — Неужели? — как бы не доверяя, спросила Акджан. Не хотела, чтобы это прозвучало несколько дерзко, но именно так и получилось.       Султан Абдулла сбавил шаг и посмотрел в лицо Акджан:       — Муфида-хатун, а также моя мать Нериман Валиде-султан тщательно поддерживают порядок в гареме. Вот так.       Султан самодовольно улыбнулся.       — М-м-м, — протянула Акджан, захлопав глазами.       — О, а вот и Муслим-ага, — заявил Абдулла, увидев приближающегося главного евнуха.       Акджан непроизвольно перевела взгляд на евнуха. Для нее здесь все новое. Да и сам этот день должен запоминаться девушке надолго. В нем она и мать, вероятно, временно потеряла, в нем же и обрела возможность попасть в резиденцию Османской династии, о чем даже не могла помечтать. Собственно, и не мечтала никогда. Акджан было той девушкой, которая жила сегодняшним днем и ценила каждый момент в действии.       — Повелитель, — поклонился с учтивостью Муслим-ага, а из-за поклона, ввиду игры света факелов, его лицо обретало еще более смуглые тона. Через мгновение евнух повторил то же самое действие и в сторону Акджан, как бы для приличия.       — Валиде-султан, ваша наложница Гюзель-султан и все остальные сейчас там, в общей спальне, с девушками, — доложил об обстановке главный дворцовый евнух.       Султан принял к сведению услышанное, а Акджан с любопытством стала рассматривать столпившихся за спиной Муслима-аги молоденьких девиц. На вид каждой из них было не более семнадцати лет. И они о чем-то переговаривались между собой, а между переговорами хихикали.       — Смотрите, эта та девушка, которая спасла султана в мечети, — сказала одна из них, шмыгнув глазами впереди себя, показывая остальным то, что увидела сама.       — А ты откуда знаешь, что она? — ухмыльнулась вторая.       — Я не знаю, — отвечала, не задумываясь, та, — но я так думаю.       — А она ничего… Симпатичная, — подметила третья.       — А-ха-ха! — поддержали смехом две те же первые наложницы третью.       — Гюзель-султан вряд ли будет довольна, если у этой девушки что-то получится с нашим повелителем, — продолжала третья.       — Тихо ты! — осадила ее вторая.       — А что? Они и вправду неплохо смотрятся, — поддержала третью рабыню первая.       — Мне кажется, если нас сейчас услышат, Валиде-султан повелит с корнем тебе вырвать язык, как Бейхан-султан, — припугнула двух других рабынь третья, которая подчеркнула приятную внешность Акджан, — и будешь ты, дорогая, и ты тоже, до конца жизни нема и глуха!       — Ну глуха-то я точно не буду, — посмеялась вторая.       — Хватит!       Посплетничав и заметив на себе зацепившиеся взгляды падишаха, девушки, словно бабочки, разбежались, кто куда.       — Всыплю им плетей, — тихонько, басовитым голосом, проговорил Муслим-ага, предположив, что падишах явно недоволен безрассудным поведением рабынь.       — Неважно, — сказал султан Абдулла, ничего не слышавший из того, о чем щебетали рабыни, а после отпустил евнуха. Гарем — место, требующее постоянного контроля и порядка, потому Муслиму-аге, как одному из главных лиц там, негоже надолго покидать свое, по сути, рабочее место.       — Ну что, пойдем знакомиться с моей матушкой, и другими членами моей династии? — спросил у Акджан султан Абдулла.       И здесь Акджан снова вспомнила дни экзаменов, которые она сдавала в медресе — та же дрожь, то же прерывающееся дыхание. Девушка была явно взволнована.       — Я хорошо выгляжу? — наполнив и без того крупные глаза, опаской, поинтересовалась мнением повелителя Акджан.       — Более, чем, — поспешил успокоить ее Абдулла. Надо быть дураком, чтобы не заметить, в каком замешательстве пребывала Акджан. Повелитель даже особо не рассматривал внешность спутницы, к тому же, в столь тускло освещенном коридоре. Он просто решил заронить в девушку зерно уверенности.              Робкое дыхание, постукивание веками и подергивание безымянным пальцем левой руки всецело дало понять стражнику, что, к счастью, лазутчик выжил. Но самая сложная и долгая миссия еще впереди — надо как-либо разговорить изменника.       На вид это был молодой человек двадцати пяти — тридцати лет. На лице недлинная борода из вьющихся волос, а сам практически лысый — едва пару волосков, будто не общипанных еще, прилипло к голове по обе стороны от висков в сторону затылка.       — Dove sono? — с напряженной на лице мускулатурой выхлопнул из себя чужеземец. Его произнесение действительно чем-то напоминало выхлоп пыли, которая рассеивается из залежавшегося ковра после удара по нему.       — О-о-о, — протянул стражник, опустившийся на корточки, — ты еще и иностранец.       — Lasciami andare, — снова что-то выпалил на иностранном убийца.       К сожалению, стражник не понимал, о чем говорит неверный, и даже не смог догадаться, на каком языке враг излагает свои мысли. К подобному он не был подготовлен, однако быстро сообразил, как можно исправить эту загвоздку.       Сначала страж покинул стены темницы, насколько можно прочно заперев после себя деревянную, разбухшую от сырости и влаги, дверь.       — Э, — взмыл кверху голову, словно пьяный, чужеземец. В подобной ситуации первая мысль, которая пришла ему в голову — это попытаться выбраться отсюда. Невзирая на нехватку физических сил, молодой мужчина перевернулся на колени, откидывая в сторону плащ, чтобы не мешался, и оперся руками на холодные камни пола тюрьмы.       Мгновение спустя деревянная дверь с грохотом и дребезгом раскрылась, и в тюрьму вошел совершенно другой человек. Судя по одежке, тоже стражник, по крайней мере, из этого же клана. Но на этот раз более молодой, более хилый и пониже ростом.       — Liberami da qui, — будто бы помолившись, с трепетом жалости в глазах обратился к пришедшему неверный.       Новый стражник смекнул, что к чему, и, недолго думая, задал ответный вопрос:       — Capisci il turco?       Неверный закрутил головой в стороны.       Стражник закусил губу, а после поставил к стене ружье, которое ему передал предыдущий страж.       — Aiutatemi. Ho un sacco di Oro. Conosci Il Padre Di Urban? E l'ordine dei crociati? — с мольбой о помощи воззвал к стражнику, опустившись коленями на твердый холодный пол, лазутчик.       — Ammettiamo, — стражник моргнул.       — О! Eccellente! Mi sembri una brava persona, — заулыбался неверный, вообразив себе в голове цепочку картинок его безболезненного освобождения и возвращения, как ни в чем не бывало, на родину, под заботливое крыло Папы, — Vedi, è uscito un errore. Sono stato spinto qui per errore. Non e ' colpa mia       — Non sarebbe colpa tua, non saresti stato gettato in prigione, — ни минуты не предаваясь сомнениям в собственном выводе, сказал стражник.       — Ho un sacco di Oro. Al porto. Nel porto di Ono, in barca, — напомнил, начав уже навязываться, шпион ордена.       — E quanti? — весьма неожиданно для лазутчика спросил вдруг стражник, почесывая подбородок.       — 100 000 Lire italiane, — с радостью отчитался иностранец.       В общей спальне звенчали чашки, ложки, вилки, тарелки. Девушки перемещались туда-сюда. Обстановка чем-то напоминала комнату созерцания: вроде бы никто ничего не говорил, либо, если и разговаривал, то очень тихо, а людей много. Было людно, поскольку Валиде-султан с остальными членами династии тоже расположилась сегодня в спальне рабынь, пожелав встретить султана здесь.       — Госпожа, может быть прикажем наложницам принести с комнаты для занятий арфы… гитары? — предложила Гюзель-султан и принялась вспоминать музыкальные инструменты. И в это же время оценивающе окинула взглядом собственный наряд — пурпурная ткань нежными струящимися бликами отливалась из-за света канделябров и шандалов. Отнюдь не глубокое, но с роскошной вышивкой декольте, едва не перетягивало на себя все внимание. Казалось, что Гюзель-султан была похожа сегодня на прекрасную куклу, где каждый бриллиант, всякая цепочка и любая прядь волоса лежала в том самом правильном месте. Что и говорить, если только при входе в спальню на госпожу принялись оборачиваться наложницы и даже евнухи. Только потому, что она выбрала воистину роскошное и дорогостоящее платье, и все прилагаемые к нему дополнения.       — Это еще зачем? — неприветливо отозвалась Нериман-султан, восседавшая на тахте. Все в округе было заставлено подушками, но больше всего подушек располагалось именно на тахте. Оттого фигура Нериман-султан воспринималась еще выше, чем обычно, по сравнению с остальными, — ты же знаешь, что мы переживаем дни траура. Посидим в тишине.       — Как вам будет угодно, — четко, словно выделяя каждое слово, произнесла Гюзель-султан, и попробовала боковым зрением понять, как на это отреагировала Бейхан-султан, сидевшая поодаль от нее. Но ничего такого не заметила. Ее и без того наполняет сегодня чувство уверенности и стойкости. Нериман-султан же явно была не довольна, что невестка надела ее подарок, несмотря на условности. Но эти помыслы ограничивались лишь воображением Гюзель.       — Мама, если позволите, все-таки я вернусь к себе в покои. А потом я бы вообще хотела переехать в наш с пашой дворец, — попросила разрешения у Нериман-султан Шафак-султан, — покойным пашой, — добавила она в заключение.       — Зачем спешить, дочка? Да и что тебе делать в том дворце одной? — не согласилась Нериман-султан.       — Тогда позвольте хотя бы сейчас вернуться к себе в комнату? — настаивала Шафак-султан.       — И Абдуллу не дождешься с нами?       У Шафак-султан хватило сил и терпения только с тяжестью вздохнуть. Она просто устала просить разрешения, когда даже сил нет это самое разрешение вымаливать. Но на этот раз Нериман-султан поняла дочь без слов и также без лишних слов отпустила ее.       И спустя некоторое, очень незначительное время, в ташлык пожаловал султан Абдулла. Момент, который ждали многие, наступил.       — Ну наконец-то, — подобрав платье, встала на оповещение Муслима-аги, Нериман-султан.       Гюзель-султан, чтобы лишний раз не мять ткань платья, вытянула своей служанке Марьям-хатун насаженную перстнями руку, и та помогла ей подняться с подушки.       Бейхан-султан также, взяв шехзаде Хасана на руки, приготовилась приветствовать султана.       Шаг за шагом падишах осветил гарем своим появлением, и на лицах всей его засветились глаза. И также шаг за шагом, правда менее уверенно, в гарем вошла Акджан-хатун. Едва успела войти, как Гюзель-султан метнула на нее взгляд. И как бы ни было странно, первая, на кого Акджан по чистой случайности, обратила внимание, была Гюзель-султан. Возможно, из-за наряда, а возможно, и нет.       — Добро пожаловать, сынок, — поприветствовала сына-повелителя Нериман-султан, успокоившись. Впервые успокоившись за сегодняшний день хотя бы на некоторое время.