Поезд

«Отчего же так холодно?» Лида остановилась у выхода из вагона, не решаясь открыть дверь в жестокую стужу. Манил её дровяной «титан», страшно хотелось горячего чаю. Лида постучала в закрытое купе проводника, но никто не откликнулся. Ни храпа оттуда не доносилось, ни шороха. Женщина выругалась и сама отодвинула дверь. Молодой железнодорожник лежал на своей полке, положив форменную фуражку на грудь и скрестив руки на животе. Казалось, он даже не дышал: во всяком случае, парок у его лица не вился. — Уважаемый, — откашлялась Лида и самовольно достала из шкафчика стакан в примёрзшем подстаканнике. — Вас из какого училища, эдакого растяпу, выпустили? Уже, между прочим, утро — а свет в вагоне включать кому? Проводник не откликнулся. Курчавые волосы на лбу не шевелились даже под слабым дуновением из оконной щели. Серовато-белое лицо было спокойно и неестественно неподвижно. — Как убитый спит, вы посмотрите на него! Понаберут всяких — потом поезда с рельсов и сходют… Ответом Лиде было мёртвое молчание, и её терпение закончилось. Чаю хотелось больше, чем препирательств, и она вернулась в коридор. Поставила под нагреватель стакан, потянула рычажок. Из краника медленно выползла единственная капля — почти густая от мороза. Лида заглянула в топку. Один уголёк ещё тихонько тлел в окружении прогоревших, но спустя мгновение и тот погас под натиском холода, хлынувшего в открытую дверцу. Набрав в старческую грудь побольше ледяного воздуха, который — Лида знала — спустя мгновение покажется ей теплее парного молока, она распахнула дверь и мужественно шагнула в тамбур. Пальцы отнялись, словно железная дверная ручка ударила током. Щёки защипало, а ресницы едва не слиплись, стоило Лиде моргнуть. Женщина захлопнула за собой дверь и пробралась на переходную площадку, прошла по дрожащим пластинам металлического «фартука», под которым пролетали покрытые инеем шпалы, и вышла в новый тамбур, а за ним — и в новый вагон. Семьсот шестьдесят пятый с хвоста состава? Или всё-таки уже семьсот шестьдесят шестой?.. Нигде здесь не было номеров. Лида начала свой путь неделю назад и уже толком не помнила зачем. Кажется, в её вагоне сломался биотуалет. Сходить по нужде, конечно, можно было и в соседний, но разве за такой класс обслуживания она платила почти баснословные для своей скромной пенсии деньги? Ей теперь просто необходимо было добраться до начальника поезда. Потому что это, простите, ни в какие рамки! Но в каждом вагоне всё не слава Богу. Один проводник оказался немой, другой — убит горем и в рыданиях двух слов связать не мог. Третий так и вообще не вспомнил, как он оказался в этом поезде. А теперь пожалуйста: спящий! С не работающим «титаном»! Ещё на тринадцатом вагоне Лида поняла, что продолжаться так больше не может и что подобный беспредел она терпеть не готова. К несчастному биотуалету, который теперь, может, уже и починили, добавился целый вагон претензий. И чтобы их не забыть, Лида стала записывать — тезисно, конечно, — в маленькую потёртую книжку. А книжка виды повидала. Лида работала консьержкой в доме номер шестьдесят шесть на улице Шостаковича. А потому ежедневно записывала Машу из десятой квартиры в таких коротких юбках, что можно было бы и не трудиться их надевать вовсе. Владимира, из чьей комнаты вечно раздавались недвусмысленные стоны (и при том ни одного женского). Василису, всякую пятницу позвякивавшую бутылками в непрозрачном пакете… Да и был ли счёт этим безобразникам? В семьсот семидесятом вагоне Лида присела отдохнуть на свободную «боковушку» и осмотрела пассажиров. Кто-то разгадывал кроссворды, кто-то догрызал припасённые и уже подмёрзшие куриные ножки. И никому-то из этих несчастных дела нет до бардака, творящегося вокруг?.. Когда женщина готова была встать и продолжить своё паломничество, её чуткое, несмотря на преклонный возраст, ухо вдруг уловило недвусмысленный шепоток вскрытой алюминиевой банки. Лида обернулась на звук с молниеносностью охотничьего пса. В руках мужчины пенилась «охота». Алкоголиков Лида не терпела. Начиная с мужа — покойного давно уже не без посредства её опеки — да и слава богу. — А ну убрал, — скомандовала Лида, вмиг почувствовав прилив сил. — Ещё дебошей нам здесь не хватало. Мужчина с «охотой» переглянулся с товарищем и сипло проговорил: — Не пьянеет тут уже никто давно, тётя. — Печень проспиртована, что ли? — съязвила она. — Сказано убирай — значит убирай. Не то проводнику доложу. — Докладывай, — он равнодушно влил в себя первый глоток под её испепеляющим взором. — Только с предыдущего вагона и до самого конца они там все — того. — Мужчина склонил голову набок, выпучил глаза и вывалил изо рта язык. Лиде стало не по себе, но оборону она решила держать до последнего. — Смотри как бы сам не того такими-то темпами. — Да все мы с вами уже в какой-то мере того, — он ухмыльнулся. — А ты-то, тётя, может, и больше всех. Мы тебя за три вагона ещё почуяли. — Вы посмотрите, что за хам! Сам смердит, а на других указывает. Мужчина и его собутыльники расхохотались. — Не тот вы смрад чуете, дамочка, — просмеявшись, вылез один из компании. — Помните ли Алевтину? С тех пор от Вас, простите, и тянет… Пунцовая ярость, окрасившая было Лидины щёки, вдруг уступила меловой бледности. Лицо, впрочем, старая консьержка держать умела. Так что бровью не поведя гордо хлопнула за собой очередной ледяной дверью под злорадный хохот непьянеющих пьянчуг. Откуда они вообще узнали про эту несчастную Алевтину? Да и какое им дело до их с Лидой ссор? Вечно та девушка из тринадцатой квартиры безобразничала. То кошку свою выпустит, так что та все этажи обоссыт. То мужика какого приведёт — и всякий раз нового. Писала про неё Лида в полицию — и не раз. Да только толку от этого не было, пока в один момент Алевтина просто не исчезла. В то утро Лида по обыкновению обходила подъезд на предмет новых беспорядков и все мелочи подмечала: здесь какая-то свинья коврик вытряхнула прямо на лестничной клетке, тут другая бычок о белый подоконник затушила. Всех Лида записывала в свою книжечку. Только, дойдя до тринадцатой квартиры, невзначай карандаш сломала. На небольшой бумажке между голубых двуглавых птиц зловеще чернело слово «ОПЕЧАТАНО». И ещё что-то меленько — про управление федеральной службы судебных приставов. Вот те на! Неужто всё-таки чего-то нашли? И ведь как чуяла Лида, когда в последний раз писала, — как чуяла… Тогда Лидины дела и пошли в гору. В октябре опечатанной оказалась квартира Владимира — уже военным комиссариатом. Хоть мужчиной быть поучится. Василисину дверь залепил — невесть за что — комитет по имуществу. А Машину — просто: «на основании решения Центрального районного суда». Поняла тогда Лида: если захотеть, каждого теперь приструнить можно. Уж где-где, а там-то найдут, за что наказать. А Лида лучше всех знала, что в доме номер шестьдесят шесть на улице Шостаковича никто не без греха… Только откуда алкашне-то было прознать? И так долго Лида в себя прийти от этой новости не могла, что со счёту сбилась. Сама не знала, в каком вагоне отдышалась. Присела по обыкновению на пустую полку, да там и задремала. А когда очнулась, почуяла, что завечерело. Именно почуяла — сквозь толщу льда на замёрзшем окне дневной свет не проникал уже давно. Да и в вагоне было подозрительно спокойно: кто прикорнул за книжкой, кто с головой укутался в колючее зелёное одеяло. Осторожно, ощупью Лида стала пробираться в дальний конец вагона, как вдруг обнаружила, что ридикюля её на месте нет — а с ним нет и видавшей виды книжки, так долго там хранившейся. Куда же записывать теперь спящих проводников, хамящих пассажиров, немытые полы и лютый мороз, так давно охвативший поезд? С грустью обернулась Лида на проход, в полумраке которого свешивались с верхних полок холодные руки с темнеющими костяшками, а синие пятки лукаво выглядывали из-под простынок. Вернуться ли? Плюнула и пошла дальше — не привыкла Лида отступать. Память женщину пока не подводила — запомнит она всех, кого придётся. Всех, кто ещё вздумает ей нахамить и встанет на путях её стремящегося к праведности локомотива нравственных идеалов. И Лида прошла сто шесть вагонов. Затем ещё триста восемьдесят два. А потом и считать перестала. Силы её не иссякали — но к чему запоминать цифры, если лучше было запомнить мужика, провонявшего спиртом и рыбой на весь вагон, ребёнка, который плакал, и его нерадивую мать, которая унять его не умела, гоготавшую по вечерам молодёжь, юную парочку, нагло понадеявшуюся, что никто их не видит, точно от зоркого глаза Лиды что-то вообще могло укрыться женщину, разбившую кружку, женщину плакавшую тихонько в платочек, старика, стянувшего три одеяла с соседних полок и завернувшегося в них от холода, кота, доедавшего мышь прямо на подушке хозяина, парня в жёлтом пиджаке и старушку с зелёной котомкой, и женщину, злобно прошипевшую Лиде вслед когда же вы уже остановитесь ведьма несчастная и девочку доедавшую мёртвую мышь прямо на подушке у мамы и мёртвую маму прямо на полу и человека воткнувшего в глаз человеку вилку с надписью любимому брату и дурака смеявшегося без причины и того кто головой о стекло бился и того кто спрыгнуть хотел на ходу и того кто в лиду саму воткнул вилку с надписью любимой жене — и много кого ещё. А вагоны всё не заканчивались. И дни слились в один. И лица слились в одно, злобно шипящее: «Отчего же холодно так рядом с Вами, сука Вы старая?» Лида запоминала злобно — всех до единого — и неумолимо шла вперёд. Только уж чаю больно хотелось.