Два лика одного города

Многочисленные фабрики, заводы и домашние печи сжигали необычайное количество угля. Лондон редко видел солнце под постоянным смогом, и за это город называли «Большой дым». На стенах домов оседал толстый чёрный налёт, стёкла в окнах теряли свою прозрачность, покрываясь сажей. Час за часом Лондон пробуждался. Раньше всех на улицах появлялись торговцы, направляющиеся в Ковент-Гарден, трактирщики, открывающие ставни, и маленькие босоногие трубочисты. У ограды ютились измученные, худые нищие, просящие милостыню, среди которых немало мошенников. Настоящие голодные трагедии скрыты от публики и попадали ей на глаза лишь на страницах газет, где сообщалось о смерти очередной жертвы, которая была слишком горда, чтобы просить подаяние. Но не таков профессиональный нищий. Эта профессия требует характерных внешних данных, физической выносливости и имеет свои секреты. Нищий зарабатывает больше или меньше в зависимости от выбранного места, времени, погоды и текста («Голодаю», «Я голоден», «Хочу есть», «Голод», — малейшие нюансы влияют на результат). Есть разные виды попрошаек. Некоторые ходят по улицам, громко рассказывая прохожим историю своей жизни и потери работы. Есть и особая категория нищенствующих целыми семьями. Беспризорные грязные дети снуют в поисках лёгкой добычи, часто становясь орудием более умелых попрошаек, сами при том оставаясь вечно голодными. В Лондоне много бедных и много голодных; но самые бедные не те, кто попрошайничает, а самые голодные — не те, кто заявляет, что они «голодают». Таков Лондон. Но был и другой Лондон — чистый, красивый. Здесь никогда не оказывалось нищих, ведь полиция выметала их оттуда, как мусор. Даже маленькие трубочисты казались там симпатичными сорванцами, а мальчики-чистильщики обуви всегда встречали джентльменов неизменной улыбкой. В этом Лондоне был Гайд-Парк и Хрустальный дворец, Вестминстерское аббатство и Альберт-холл. Этот поэтизированный Лондон был известен на весь мир, а его обратную сторону старательно прятали. Именно в этот город несколько лет назад с большим шумом прибыла мадемуазель Ру. Французская модистка, светская львица обосновалась в коттедже в районе Сент-Джеймс с видом на Букингемский дворец. Она прибыла прямиком из Парижа, хотя сама не была француженкой. Мадемуазель Ру родилась в далёкой Калифорнии и владела фруктовыми плантациями. Загорелая метиска была на голову выше английских женщин. Её курчавые жёсткие волосы приподнимались над головой подобно чёрному нимбу. Издалека можно было увидеть её пугающе тонкую фигуру, будто плывущую над землей. Мадемуазель Ру намеревалась открыть в Лондоне школу танцев. Она с организации поэтических вечеров. На них мадемуазель продемонстрировала публике свои умения танцовщицы. Чопорные англичане были очарованы дерзкими и экзотичными движениями американки. Вскоре к мадемуазель Ру посыпались письма от юных леди, жаждущих научиться танцевать. Получив достаточную известность, мадемуазель Ру арендовала дом для проведения занятий, и через год её танцевальная труппа дала первый концерт в Лондоне. Выступление прошло блестяще, но мадемуазель Ру прославилась не одними лишь танцами: ходили слухи, что один из племянников её Величества безумно влюбился в американку. Когда эти слухи добрались до ушей её Величества, мадемуазель Ру была приглашена во дворец на аудиенцию — по крайней мере, так это выглядело со стороны. У мадемуазель Ру были странные привычки: даже в самую страшную жару она носила соболиную мантию и широкополые шляпы с вуалью. Её тонкие, длинные пальцы неизменно стягивали чёрные атласные перчатки. Несмотря на смуглую кожу, в ней было что-то холодное и безжизненное. Её взгляд обсидиановых глаз нельзя было назвать по-южному горячим; скорее, он был леденящим и пронизывающим. Можно было подумать, что мадемуазель Ру — вампирша. Но был один маленький парадокс: она отражалась в зеркале и чертовски этим гордилась. Королева Виктория оценила непосредственную американку, и та стала частой гостьей в Букингемском дворце. И вот в мае 1895 года мадемуазель Ру внезапно прислала её Величеству письмо с отказом прийти на очередное чаепитие. Причиной послужила смерть одной из её воспитанниц, её любимицы — юной Кэтрин. Мадемуазель была по-настоящему шокирована и просила простить её. Её Величество, разумеется, восприняла отказ с пониманием и отослала письмо с ответом, в котором написала, что надеется, что мадемуазель Ру вскоре утешится, найдя новую воспитанницу. Танцовщица испытывала значительные трудности в поисках новой воспитанницы. Девушки, обладавшие выдающимися танцевальными способностями, получали содержание от мадемуазель и оставались жить в её особняке. Таких девушек было очень немного, и потеря каждой становилась трагедией для американки. Девушка, претендующая на роль воспитанницы, должна была быть высокой, здоровой, выносливой и красивой. Мадемуазель Ру очень придирчиво выбирала тех, кого собиралась содержать и превращать в мировую звезду. Вовремя королева Виктория предложила мадемуазель обратить свой взор на семью Мидфорд, где как раз была юная леди, подходящая по физическим параметрам. Одна проблема — ей был уже двадцать один год, что казалось слишком зрелым. Однако, учитывая, что новая воспитанница была необходима, мадемуазель Ру сделала исключение и пригласила на просмотр мисс Элизабет Мидфорд. Элизабет была удивлена столь внезапному предложению, но сама королева предложила ей попробовать себя в танцах, а отказывать королеве было невозможно. Мисс Мидфорд прибыла в поместье Карфакс в сопровождении служанки. С первого взгляда дом мадемуазель поразил Элизабет своей дерзкой красотой: стены дома украшали откровенные картины, а служанки были одеты, как куртизанки. Самих воспитанниц не было видно. Вид мадемуазель Ру поразил Лиззи пуще прежнего: эта была великолепная женщина, каждое её движение манило, а низкий тембр голоса завораживал. Если до встречи с ней Лиззи колебалась, то после твёрдо решила связать свою жизнь с танцами. Мадемуазель Ру осталась довольна Лиззи: статная и красивая девушка со спортивным прошлым вполне подходила. Мадемуазель отпустила служанку домой с указанием собрать вещи Элизабет, ведь с этого самого момента она становилась её воспитанницей и не покидала дом. — Кровь с молоком, — томно сказала мадемуазель, глядя на девушку, и облизнулась. Жизнь Элизабет перевернулась с ног на голову. Если последние годы она проводила в бесцельном ожидании свадьбы, то теперь её захватила новая, многообещающая жизнь танцовщицы. Ей была предоставлена роскошная комната, а младшая воспитанница стала личной служанкой. Мадемуазель подарила Элизабет великолепное платье для дебюта. Кроваво-красное, расшитое рубинами, оно было изысканным и обольстительным. Ткань плотно сжимала стройное тело, обволакивало её нежную кожу и пробуждало в Лиззи странные чувства. — Ты так зажата, — говорила мадемуазель, прижимая к себе Лиззи во время обучения. — С таким зажимом ты никогда не сможешь танцевать. Тело танцовщицы должно быть пластичным, как таящий воск. Расслабься и доверься танцу. Мадемуазель обхватила Лиззи за талию и повела в танце. Элизабет никогда прежде не испытывала такого смешения чувств. Она лишь изредка позволяла себе помечтать о том, чтобы Сиэль прижимал её так — страстно и безрассудно. Но Сиэль оставался холоден, вёл её в танце формально, касался из вежливости и смотрел без нежности. Как же горько было Лиззи наблюдать за другими парами, у которых была чувственная страсть. Мадемуазель была особенной; она жила страстью. Американка растворялась в танце и увлекала за собой. Христианская мораль призывала Лиззи к целомудрию, но её сердце умоляло о страсти. И девушка сдалась. В объятиях американки Элизабет раскрылась как женщина, жаждущая любви. «Один раз, — думала Лиззи. — Один только раз я хочу почувствовать себя любимой и желанной.» И этот раз наступил. Лиззи отдалась мадемуазель разумом и телом. С этого дня она стала новой воспитанницей мрачного дома Карфакс. В атмосфере изобилия и роскоши Элизабет делила крышу с одиннадцатью воспитанницами: младшей из которых было всего шесть лет. Каждая девушка была образцом красоты, и в каждой присутствовала своя изюминка. Среди учениц мадемуазель Ру была нежная японка с кукольным лицом, загадочная русская с грубым акцентом, экзотичная негритянка прямиком из французского Алжира и кокетливая колумбийка с разнузданными манерами. Казалось, мадемуазель собирает коллекцию, в которой Лиззи заняла место аристократичной англичанки. Каждая воспитанница жила в уникально обставленной комнате. Шесть младших девушек прислуживали шести старшим. У каждой воспитанницы был свой стиль и свой цвет. Элизабет же достался изумрудный — в тон её глаз. Мадемуазель особо примечала Лиззи. Казалось, она стала её новой любимицей. Ру так выделяла мисс Мидфорд, что пообещала разработать уникальное выступление только для неё — танец со шпагами. Пока воспитанницы мадемуазель познавали искусство танца, с чёрного входа в поместье Карфакс регулярно приходили нищие, юные девочки двенадцати и пятнадцати лет по объявлению о наборе прислуг. Мадемуазель Ру лично осматривала каждую. При устройстве на работу было одно крайне важное условие — девочка должна была быть девственницей. Приглянувшихся мадемуазель устраивала на работу, но никто никогда не видел их в доме. Девочки навсегда оставались в спальне мадемуазель Ру. Однажды на уроке, когда Элизабет кружила со шпагами, мадемуазель Ру остановила её и подозвала к себе. Лиззи ожидала услышать замечание, но мадемуазель лишь притянула её к себе и нежно поцеловала в лоб. Мадемуазель была на голову выше Лиззи, и девушка смутилась, а её щёки вспыхнули от внезапной близости. — Ты мне очень нравишься, моя девочка, — задумчиво начала мадемуазель. — Ты напоминаешь мне одну мою ученицу, которую я потеряла много лет назад. Элизабет заворожённо наблюдала за своей наставницей. Её глаза затянуло поволокой, она выглядела как кролик перед удавом. — Когда-то давно, Лиззи, — продолжила мадемуазель, — я преподавала танцы в закрытом пансионе для девочек. У меня была любимица — Эванджелина. Она была такой же красавицей, как ты. Она уже заканчивала обучение, и сразу после окончания пансиона её семья собиралась выдать её замуж. Ты представляешь, Лиззи? — Разве же это плохо? — робко возмутилась Элизабет. — Я бы тоже хотела выйти замуж за моего жениха. — на последнем слове девушка поникла, и американка это почувствовала. — Он холоден к тебе? — спросила мадемуазель, попав в точку. Холоден — это про Сиэля. — Мне кажется, он не любит меня так, как я его, — медленно выдавила из себя Лиззи. — Я так мечтаю о его любви, но он словно ничего ко мне не чувствует... — Милая, мужчина, не ценящий твою любовь, тебя не стоит. Забудь о нём! Он тебе не нужен. Твоё призвание — сцена! Я сделаю из тебя звезду. — Но я не могу забыть о нём! — противилась Лиззи. — Я люблю его! Всем сердцем люблю. А что, если он полюбил другую? Я слышала он сейчас гостит у семьи, где есть незамужняя девушка шестнадцати лет. Сиэль живёт у них уже месяц. Я понимаю, что он исполняет приказ её Величества, но что, если эта мисс Гласс понравилась ему?! — Как ты сказала её фамилия?! — прорычала мадемуазель, чем сильно напугала Лиззи. — Мисс… Гласс. Кажется, так, — прошептала испуганная Элизабет. — Ей как раз должно быть сейчас шестнадцать лет… — словно говоря сама с собой, произнесла мадемуазель. — Это может быть однофамилица… но шанс есть. Я кое-что расскажу тебе, Лиззи. Как я уже говорила, у меня была когда-то давно любимая ученица. Её хотели выдать замуж, этим навсегда отняв её у меня. Я не могла этого допустить. Эванджелина должна была стать такой же, как я. Лиззи ощутила, как в зеркальном зале стало холодно. Даже свет из окон померк, а небо затянули тучи. — Я не могла допустить, чтобы её отняли у меня, Лиззи, — продолжала Ру, в её голосе слышалась одержимость. — И прямо перед выпуском из пансиона Эванджелину нашли мёртвой у себя в постели. После её похорон я пошла к её трупу, лежавшему в морге, чтобы обратить её… — Что вы такое говорите?! — закричала Элизабет. Она инстинктивно вытянула шпаги в сторону мадемуазель. — Вы убили девушку, а потом пошли в морг? О чём вы? — Не притворяйся, что не догадалась, милая, — заговорщически прошептала мадемуазель. — Ты давно всё поняла, но до сих пытаешься отрицать очевидное. Я пошла к трупу, лежащему в гробу, чтобы обратить Эванджелину в вампира. И когда я уже была готова влить в её жилы свою кровь, рыжая девчонка бросилась на меня. Эта дрянь вцепилась в моё лицо и отгрызла мне нос. Не знаю, как ей это удалось, но она причинила мне адскую боль. Рана не заживала и мне пришлось уйти. А днём труп уже отпели и похоронили. Отпетый труп не обратить в вампира, только в глупого прислужника. Мадемуазель рычала, словно дикий зверь. Лицо её исказилось, и Лиззи увидела проступивший поперечный шрам на носу американки. Мадемуазель провела по нему пальцем. — Этот шрам никогда не исчезнет, потому что его оставила та, в чьих жилах необычная кровь… Эйлин Гласс, мерзкая дрянь! Она врала всем, что ходит во сне, а сама следила за мной... охотничье отребье мешало мне пить кровь учениц и чуть не скрыла Эванджелину от меня. Она хотела «спасти» Эванджелину от становления вампиром. Но это я спасала её от ничтожной жизни женщины в нашем паскудном обществе! — мадемуазель кричала так громко, что зеркала по всему залу треснули. Лиззи выронила шпаги и закрыла лицо от летящих осколков. Но мадемуазель накинулась на неё, схватила за волосы и заставила посмотреть в свои озверевшие глаза. — Скажи мне, Лиззи, какой жизни ты хочешь?! Из года в год рожать детей и быть послушной женой, пока тебя не разнесёт, как корову, и не отупеешь до состояния животного от убогого серого быта? Стать лишь тенью самой себя настоящей, опротиветь себе и ему? Хочешь увидеть, как твой Сиэль будет заглядываться на юных балерин, пока ты, жирная и уродливая, будешь сидеть тихо в уголке и жалеть себя?! Или ты хочешь стать звездой? Чтобы тысячи таких, как Сиэль, падали к твоим ногам. Ты будешь прекрасна всю жизнь, Лиззи. Ты будешь сильной. Ты будешь независимой! Каждое слово, будто разряд электричества, потрясало Лиззи. Её сознание отрицало подобный исход, но в чём-то мадемуазель Ру была права. Если Сиэль уже сейчас заглядывается на кого-то, то что помешает ему сделать это в дальнейшем, когда Лиззи погрязнет в домашних делах и заботе о детях? Нет, она не могла этого допустить! — Лиззи, — продолжила мадемуазель Ру, окончательно потеряв человеческий облик. — Стань моей, и Сиэль падёт к твоим ногам, а за ним и весь мир. Мне лишь нужна небольшая услуга: нужно найти эту рыжую дрянь. — Быть может, Сиэль влюбился в мисс Гласс, — произнесла Элизабет сквозь слёзы, едва шевеля губами. — Она отнимает у меня Сиэля. И она же отняла у вас Эванджелину. В сердце Элизабет загорелась злоба, переплятённая с ядовитым отчаянием. В ней зародилась жгучая ненависть к неизвестной мисс Гласс. — Я хочу стать такой, как вы! — выпалила Элизабет, заливаясь слезами. — Я хочу, чтобы весь мир сходил по мне с ума! Хочу, чтобы Сиэль полюбил меня до безумия, и чтобы сдохла эта мерзкая мисс Гласс. Пусть она умрёт! — Пусть она умрёт! — восторженно повторила мадемуазель. Чёрные крылья обняли Элизабет и длинные острые клыки пронзили её шею. Алая кровь окропила пол, усеянный осколками. В зеркалах уже никто не отражался. Мадемуазель Ру, когда-то давно движимая местью, захотела найти и убить Эйлин — отважную девочку, посмевшую бросить вызов вампирше. Но вот беда: Ру никак не могла учуять её. Что-то скрывало Эйлин... сильная магия. И вот к мадемуазель обратилась королевская семья, давно интересовавшаяся перспективой вечной жизни. Королева Виктория слышала об экспериментах с вливанием крови вампира живому человеку и хотела опробовать это для своего омоложения. Мадемуазель согласилась предоставить королеве сколько угодно своей крови в обмен на возможность вдоволь есть в Лондоне и помощь в поисках маленькой рыжей паскуды, оставившей ей уродливый шрам. Её Величество согласилась на это, и в знак взаимного доверия мадемуазель вручили вензель королевы Виктории. Лишь об одном королева умолчала: Эйлин Гласс была нужна ей самой.