Глава 5. Письма и заметки о Кейптауне

      Оригами смогли убедить Ольгу лишь в том, что младший лейтенант Който — не настолько ужасно противный мартышонок, как она о нём думала всё это время. Нет, конечно, попытка объяснения на балконе её тронула: человек, которого она считала заносчивым эгоистом, постарался убедить Ольгу по-хорошему.       Хотя мог бы просто надавить.       Весомых аргументов у него могло быть минимум два: во-первых, он — не самый худший вариант, если уж заключать договорной брак, во-вторых, свадьба — это всё-таки идея её отца.       Но если бы Който об этом заговорил, Ольга бы ни за что с ним не согласилась. Но всё равно понимала бы в глубине души, что это — правда.       Всё-таки, он молод, хорош собой. Явно лучше, чем какой-нибудь обрюзгший старик с седой бородой. И, пускай только из-за влияния её отца, но иногда даже может вести себя не как противный мартышонок.       К тому же, семья у него с первого взгляда показалась ей довольно милой.       А ещё на причале перед отплытием, когда он провожал её вместе с отцом и Цукишимой, Ольга даже шепнула Който будто между делом, что она вовсе не против, если бы тот писал ей письма.       И теперь сама не понимала: для чего?       То ли действительно хотела дать ему шанс. Узнать поближе. Может быть, он за столько лет изменился, вырос из детской дурости и заносчивости.       То ли хотела встретиться с отцом уже имея на руках веские аргументы, какие совершенно отвратительные человеческие качества откопала в своём будущем женихе. Потому брак с этим мартышонком — совершенно точно ужасная идея.       Вот только Ольга не дала младшему лейтенанту Който адрес её общежития при высших курсах. Личное письмо по адресу самих курсов выглядело бы крайне глупо, а, если он спросит у её отца — будет выглядеть ещё глупее. Оставалось надеяться, Който придумает какой-то менее позорный вариант.       Прошло уже несколько тягуче долгих золотистых осенних недель с отплытия. Пришло уже несколько писем от отца. Он всегда ей писал. Пусть, когда был сильно занят, хоть пара строчек всегда от него приходили. Даже с фронта с огромной задержкой из-за внутренних проверок цензурой, но писал всегда.       Может, младший лейтенант Който просто не считал нужным с ней общаться?       Их отцы и так всё обсудят, и так точно обо всём договорятся. Ему не было никакой нужды тратить время и силы на подобные сантименты.       Ольга задумалась слишком сильно. Неаккуратным движением стального пера вместо того, чтобы сцедить лишние чернила, перевернула чернильницу. Иссиня-чёрное пятно спешно растеклось по её сочинению, — а она его уже часа три писала! — столу, капнуло на хакама. Ольга вскочила, скорее схватила чистый лист бумаги, старательно попыталась промокнуть это пятно.       — Ты стала какой-то рассеянной после этих каникул, — её соседка по комнате лениво привстала с кровати, взяла со шкафа какую-то ненужную пыльную тряпку, а потом накинула на растекающиеся по столу чернила. — Цуруру, ты же не хочешь мне ничего рассказать, а? — та наклонилась через стол к Ольге с хитрым прищуром.       — Что? — она сделала вид, что всё в порядке.       Ну, если не с её хакама и кимоно под ними, то лично с ней — уж точно в порядке.       — Цуруру-уруру? — ещё шире ухмыльнулась соседка.       — Что ещё за «уруру»? — Ольга же сделала вид, будто не понимает о чём речь.       Ивасаки Йоко — её соседка. И по совместительству, по мнению Ольги, то редкое исключение одаренного всем-всем самым лучшим ребёнка, — начиная с полной семьи с двумя родителями — которая, однако, не вызывали в ней тошноты или неприязни. Отец Йоко тесно и плодотворно сотрудничал с Митсубиси, даже как-то взял её за границу.       Поэтому ей пришлось на время взять перерыв в обучении, из-за которого Йоко теперь училась на одном курсе с Ольгой, хоть и была чуть старше по возрасту.       — Всё-таки, Цуру — «уруру»! — Йоко взмахнула грязной тряпкой.       И совершенно случайно — Ольга видела это движение, специально такое было бы сделать сложно, — не удержала. Тряпка прилетела Ольге по щеке с ухом. Йоко от неожиданности со сдавленным «ой-ой» прикрыла рот обеими ладонями и вся поджалась, Ольга только устало упала обратно на стул, подбирая тряпку.       — Слушай, ты же хорошо общалась с Муросаки? Правду говорят: она сразу после выпуска вышла замуж за военного? — осторожно поинтересовалась Ольга.       — Точно «уруру»! — снова воодушевлённо вскинулась Йоко с улыбочкой. — Признавайся, кто тебе там из отцовского окружения приглянулся на каникулах?       Ольга сделала очень-очень серьёзный вид. Выждала момент, когда та расслабиться, и резко развернулась, несильно шлёпая её тряпкой. Йоко рассмеялась и стала тянуть один конец на себя, Ольга тряпку отпустила — в конце концов, они могут неосторожно выжать из неё чернила, — и в шутку завалила обратно на кровать сразу Йоко.       — Цуруми, — скрипучий старческий голос вдруг ввинтился в нервы.       Ольга дёрнулась ещё до того, как дверь в их комнату до конца отъехала.       На пороге появилась заведующая их общежитием, точно какой-то злобный дух тысячелетней вещи, присутствие которого вытягивало жизненные силы. Она никогда ни на какие вежливые формы речи не расщедривалась в отношении Ольги. Только фамилия — уже надо быть за такое благодарной.       — Очень хочется надеяться, — медленно начала заведующая, презрительно глядя на неё сверху вниз. — Что ты не намереваешься вновь вести себя так, как ни в коем случае не подобает будущей выпускнице такого уважаемого заведение. Немедленно оставь госпожу Ивасаки в покое.       — Да я её почти победила вообще-то, — «госпожа Ивасаки» схватила для виду Ольгу тоже за воротник.       Заведующая медленно-медленно, будто любое быстрое движение заставит её окончательно рассыпаться в прах, положила конверт на единственную оставшуюся чистой часть стола в углу с крайне брезгливым выражением лица:       — Сопроводительное письмо к счёту за твоё обучение и проживание. И приберись тут.       Уходила она неторопливо в гнетущей тишине. Ольга чувствовала, как Йоко тоже сидела, замерев на месте, и еле-еле дышала. Как только дверь за заведующей закрылась, они обе облегчённо выдохнули.       ...Про Мурасаки, которая училась на курс старше, Ольга слышала только слухи, вживую так ни разу и не заговорила с ней за всё время.       Мурасаки была талантливой красавицей из обедневшего после реставрации Мейдзи рода самураев, которые не смогли найти себе места в новой стране. Поэтому её отец очень выгодно выдал Муросаки замуж за недавно овдовевшего полковника гвардии.       Тот годился ей в отцы.       И, хорошо бы, если бы только огромная разница в возрасте была бедой. Так он имел ещё и чёрствый характер, так что у бедной Муросаки теперь единственная радость — когда муж по долгу службы вынужден надолго уезжать.       Йоко рассказывала эту историю уже под вечер, прямо перед сном, так что Ольга вглядывалась в её тёмный силуэт на кровати, и было в этом что-то жуткое. Не такое, как в историях про оживший зонт, призраков, духов или бакэнеко.       Никакой мистики.       Только неприглядная реальность.       — Кстати, так что у тебя с тем сыном британского посла? — заговорщически прошептала Йоко. А потом протянула уже чуть громче: — Вот ра-а-аньше, он каждый раз совершенно случа-а-айно встречался нам на площади около центральной городской библиотеки, передавал тебе какие-то учебные материалы по английскому. А теперь что-то давно не появлялся. Неужели уехал?       Упоминание этого человека заставило Ольгу поморщиться.       Из неприятных воспоминаний её вырвал обеспокоенный голос Йоко:       — Цуру, что-то случилось? С ним или между вами?       — Нет. Ничего особенного не случилось. Правда. Просто оказалось, что он не такой хороший человек, как я думала о нём.

***

      Ольгу несколько лет назад страсть как заинтересовала переведённая на японский язык иностранная литература. Настолько сильно, что захотелось попробовать прочитать эти же произведения в оригинале, самой «пощупать» различие языков и культур.       Отец её желание выслушал. И честно предупредил — он постарается, но организовать изучение английского сложно: частный учитель обошёлся бы им очень-очень дорого. Конечно, он мог бы договориться со школой при британском посольстве в Токио, чтобы Ольге позволили посещать занятия начальной школы, — она бы начала вместе с маленькими детьми с самого простого, — но эти занятия совпадали по времени с занятиями её высших курсов. Даже если бы Ольга очень-очень постаралась — не могла бы находиться в двух местах одновременно.       А потом отцу всё-таки внезапно удалось организовать уроки английского.       Рассказал он об этом легко и непринуждённо, будто всё далось ему просто так — по одному лишь желанию, и наотрез отказывался — вернее, сводил всё это к шутке — признаваться, как именно у него это получилось.       Отец нашёл британского господина-промышленника, дети которого не могли посещать школу при посольстве из-за плохого здоровья. Учитель приходил к ним по воскресеньям. Поэтому Ольге всего-лишь нужно было пожертвовать своим единственным выходным: делать домашние задания поздними вечерами после учёбы под свет лампы, когда все остальные в общежитии уже давно спали.       Именно из-за этого она на свою беду и познакомилась с Томасом Бэлтоном.       Они встретились в главной городской библиотеке. Она пришла туда за книгами, которых не было в их университетской библиотеке. Йоко застряла в отделе современной японской литературы, а Ольга хотела выбрать какую-нибудь простенькую детскую книжку в отделе с иностранной, чтобы прочитать детям, с которыми изучала английский. Дети британского господина-промышленника оказались близнецами — мальчиком и девочкой. Оба имели слабое здоровье и в школе при посольстве с остальными детьми заниматься они не могли.       Первое, что бросилось в глаза Ольге, когда впервые увидела Томаса между стеллажей книг — его глаза. Невозможные светло-серые глаза. Когда поднял взгляд этих невозможных светлых глаз, ещё и улыбнулся, она даже не обратила внимания на книгу в его руках.       Прежде с Ольгой такого никогда не случалось.       Она забылась от неожиданности, ведь при беглом взгляде из-за жгуче-чёрных волос приняла его за японца. Просто очень высокого. Но чем дольше она смотрела, тем глупее себя чувствовала. Молодой мужчина ни на долю не выглядел азиатом.       Он вообще не выглядел, как реальным, осязаемым человек, скорее, сошедшим со страниц заграничных стихотворений.       А потом он заговорил. На английском. Она нервно улыбнулась в ответ, подумав, что он-то — в отличие от неё — заметил: в руках у неё была книга на английском, пусть и детская.       В ходе небольшого разговора на ломанном — со стороны Ольги — английском оказалось: молодого интеллигентного красавца зовут Томас Бэлтон, он в Токио сопровождает отца.       Ещё Томас назвал Ольгу «необычайно красивой», сопровождая это нагромождение словесными конструкциями с извинениями за такую прямоту, которая могла бы ей, японке, показаться грубостью. Ольгу же это, наоборот, приятно удивило. Если не считать отца, все остальные — в лучшем случае! — просто вежливо делали вид, будто она не была бельмом на глазу — человеком лишь на половину, а на другую — чужой.       Йоко в тот день нашла Ольгу сама и тоже удивлённо пялилась на Томаса, не в силах оторвать взгляда. Хотя вот уж её удивить сложнее, она-то была заграницей. Но его внешность приковывала любой взгляд.       Ольге стало чуть-чуть приятно, что это не она какая-то не такая, раз пялилась на человека, будто он — необычный сувенир.       Томас вызвался проводить их до женского общежития. Ольга сначала наотрез отказалась. Но под его опечаленным взглядом сдалась.       Сошлись на том, что Томас проводит их до фонтана на площади перед библиотекой. Конечно, «компромиссом» это не назвать. Идти до фонтана — всего ничего, но Ольга представляла, какой ужасающий ком хитросплетённых слухов получит уже на следующий день, если кто-то из общежития их увидит.       Когда Ольга оформила все свои книги — два увесистых сборника рассказов по учёбе и одну небольшую детскую книжку, Томас по-джентельменски взял связку с ними со словами «Тяжело, наверное» и обворожительной улыбкой, от которой, у Ольги и правда на секунду замерло юное девичье сердце.       Высокий, статный. Одетый в простой европейский костюм, без вычурности, явно из дорогой ткани, манжеты с воротником не затёрты и не застираны, так ещё и сшит явно на заказ. У Ольги тоже некоторая одежда сшита на заказ. Но из необходимости. И по её одежде видно — залюбили и заносили её до прорех.       Ольге было приятно. Такой явно богатый и важный человек общается с ней вот так просто. На равных. И, чего уж там, такой красавец говорит ей, что она — тоже красивая. Хотелось поверить.       А потом наваждение сошло.       Ольга растерянно обернулась на Йоко, у той над стопкой книг в руках едва выглядывал нос. Конечно, по названиями на корешках было видно, что добрая половина — явно не для учёбы. Йоко взяла их из прихоти. Ольга забрала у неё верхнюю половину, чтобы она, как минимум, видела ступеньки.       Как только они распрощались с Томасом, Йоко шёпотом, будто он их всё ещё мог услышать, расспросила Ольгу о произошедшем. Рассказывать особо было нечего. Они ведь по сути говорили ни о чём, но одна только его фамилия повергла Йоко в немой шок: оказалось, его отец — посол британского правительства. В ещё больший шок Йоко повергло, что Ольга этого знать не знала.       А вот саму Ольгу удивило, — приятно, — что Томас никак не хвастался своим высоким положением.       После этого они встречались в библиотеке каждую субботу. Иногда стояли между стеллажей, пока Йоко засиживалась в читальном зале, и разговаривали о разных мелочах: Томас рассказывал, как был приятно удивлён погоде в Токио, до этого он с отцом несколько лет прожил в жарком влажном климате Кейптауна.       Томас был чудесным собеседником и талантливым рассказчиком. Ольга с огромным интересом заслушивалась его историями. Живо представляла дождливый пасмурный Лондон с непроницаемой поволокой тумана, который стелился в день предполагаемого отплытия Томаса в Кейптаун, поэтому рейс несколько раз переносили. И как необычно после долгих недель плавания и других портов было увидеть знакомую архитектуру в палящих лучах африканского солнца.       Ольга чувствовала, будто во время рассказов Томаса вживую прогуливается с ним по улицам Кейптауна.       Они часто засиживались в библиотеке чуть ли не до захода солнца. Каждый раз Томас подходил всё ближе и ближе, Ольга старалась держать дистанцию. Каждый раз он извинялся, оправдывался, что задумался.       Рассказы о жизни в разных городах становились красочнее, обрастали подробностями, например: Кейптаун — многонациональный город, в нём много полукровок и к ним не относятся предвзято.       И даже предложил ей поехать с ним.       Ольга не обрадовалась. Дело даже не в том, что тогда было ещё несколько лет до совершеннолетия... Просто воспринимала все эти его рассказы как сказку. И никак не могла представить себя в далёком жарком Кейптауне.       Она предпочла бы поскорее вернуться насовсем в более прохладный климат Хоккайдо.       И уж тем более не могла представить, как оставит отца, оставит японскую литературу. Оставит мечту о преподавании. Нет, конечно, она могла бы в идеале выучить английский, сама переводить книги, преподавать детям на английском. Ольга тогда долго об этом размышляла. Томас предложил ещё несколько раз более настойчиво, заявил о серьёзности своих намерений.       Но Ольга так же настойчиво продолжала отказывать ему.       Так пролетело несколько недель. А потом Томас вдруг впервые не пришёл в выходные в библиотеку. Ольга на всякий случай пришла даже вечером в воскресенье после занятий по английскому, хоть и очень устала, приближались экзамены.       Не было его и на следующие выходные.       Она, конечно, знала, что может спросить о нём в посольстве Британии. Но вот так взять — и заявиться туда?       Ольга внезапно задумалась, выходя из отделения почты — отец на этот раз прислал посылку. На карету денег пожалела, поэтому временами останавливалась передохнуть то на лавочке, то просто у обочины.       И она не представляла, что могла сказать охране при посольстве и сотрудникам. Что они с Томасом друзья?       Вот только Ольга не знала: друзья ли они на самом деле?       Томас был неплохим человеком, красивым и статным молодым мужчиной. Но «Неплохой» — это слишком мало для описания человека, с которым общались несколько месяцев.       Томас казался открытым, вежливым и дружелюбным. «Казался» — потому что к Йоко он относился, будто той рядом с Ольгой не было вовсе. И насколько же он «открытый», если Ольга не могла сказать, какой он на самом деле?       Томас говорил много, очень много. И очень интересно. Но в его собственных рассказах не было ничего о нём самом. Он казался открытым человеком, который замечает прекрасное в том, что его окружает — это прекрасная черта характера. Так бы Ольга могла сказать о нём. Конечно, слишком уж часто и слишком приторно сладко в последнее время Томас расписывал английские города. Любить города своей империи — более, чем нормально.       Только вот во всех остальных темах разговоров он будто копировал мнение самой Ольги.       Она как-то поняла, что о своих вкусах в музыке, книгах и еде ему рассказала, а у него самого — не спросила. Тогда обрадовалась — как здоров иметь схожие вкусы!       Ольга сидела на лавочке, глядя на проезжающие кареты, и подумала — он же просто повторил? Более воодушевлённо, с большим количеством разных эпитетов и метафор, но, если вспомнить, всё это было обезличенное и пустое, применимое к любым другим книгам. Он говорил больше Ольги. Но сути в его словах не было.       Может быть, ей просто это показалось.       Томас появился внезапно через несколько дней около входа в библиотеку. В очередном новом светло-сером пальто — это почему-то бросилось её в глаза. У него не было ни одной залюбленной и заношенной вещи, потому что мог позволить себе новые, но никаких сентиментальных броши, запонок или медальона. Даже привычек и отличительных нервных движений у него не было.       Томас, как всегда, идеально одет, харизматичен и красив.       Ольга растерялась от того, как внезапно он появился, ведь уже успела подумать, что ему пришлось срочно уехать. И ещё больше растерялась, когда он внезапно схватил её за ладонь прямо на людной площади около фонтана и признался в любви. Ольга попыталась забрать свою руку, у Томаса были длинные изящные пальцы с мягкой кожей, которые никогда не держали ничего тяжелее книг — она подозревала, что самой большой стопкой была её собственная — и ничего острее пера.       Но держал Томас крепко.       Торопливо говорил о том, как не представляет без неё своей жизни с момента, когда они впервые пересеклись взглядами, как он мечтал, что покажет ей мир, другие библиотеки и свою империю, над которой никогда не заходит солнце.       Ольгу сильнее всего зацепили не его сладкие речи, а движения. Они были выверенные. Его руки не дрожали, в голосе не проскакивали сбивчивые интонации, или, наоборот, слишком нелепо ровные и гладкие, которые бы сопровождали попытки скрыть. Разве же так признаются в любви?       Она вежливо ответила, что не может так рано выйти за него замуж. И впервые услышала неловкую заминку, а после…       Что со свадьбой как раз и не получится.       У Томаса была на словах какая-то очень весомая причина, — Ольга не запомнила, — он послонялся за ней в самой библиотеке, и чем дальше шёл его монолог, тем больше она чувствовала себя как будто виноватой.       Ведь у них же было такое взаимопонимание!       Она больше никогда не сможет найти мужчину, кто разглядел бы в ней ту уникальность, которую видел сам Томас.       Ольга с ним согласилась. Попросила принести книгу «вон с той полки». А сама проскользнула между стеллажами и как можно быстрее покинула библиотеку.       Томас довольно быстро догнал её на лестнице, ведущей прочь с площади, чем удивил: неужели у него нет никакого чувства собственного достоинства? Так ещё и схватил её за запястье, дёрнул на себя, пытаясь заставить спуститься к нему на ступеньку, и начал заново уговаривать. Но в голосе уже сквозили не бархатистые сладкие ноты, а еле сдерживаемый неприятный скрежет.       Тогда-то она поняла: у него вместо чувства собственного достоинства гигантское самомнение, которое он был готов придерживать лишь тогда, когда всё шло как ему хотелось.       Ольга чувствовала горькое разочарование. Тяжело вздохнула, глядя на него сверху вниз. Томас, видимо, всё ещё надеялся, что она спустится обратно и пойдёт с ним.       И исключительно из уважения к проведённому вместе времени, с Томасом действительно ведь было приятно беседовать, попыталась объяснить, что ему нужно понять: она не могла — да и не хотела — бросать своё обучение, плыть в далёкую страну в качестве спутницы с неопределённым социальным статусом.       Томас разозлился, сжал её руку сильнее. Ольге стало до невозможности брезгливо не только от его прикосновений, но и просто от необходимости видеть его.       Поэтому она испробовала последний метод — совершенно невозмутимо сообщила, что если ему что-то не нравится, он может пожаловаться её отцу. Томас внезапно рассмеялся. Даже руку отпустил.       Смеялся он, как тут же объяснил, над её нелепой попыткой спрятаться за отца, потому что заранее разузнал: отец у неё за столько лет службы не смог даже пройдя две войны подняться выше звания первого лейтенанта, к тому же, попал в немилость Центральному командованию и был сослан на Хоккайдо. Так что он бы на её месте не то, что не пытался им прикрыться, он бы как можно сильнее скрывал своё родство.       Вспышка гнева захватила Ольгу. Она с размаху отвесила пощёчину одновременно с тем, как Томас потянулся снова схватить её за руку. Из-за этого немного промахнулась — попала по уху. Вышло не так звонко и эффектно.       Зато эффективно. Он зажмурился. Ударила Ольга со всей силы. Ещё и сверху вниз. Тут же схватился за ухо, а не за перилла, видимо, не заметив, что теряет равновесие. Запоздало мазнул ладонью в воздухе. И кубарем скатился вниз. На этот раз голову прикрыть руками он успел. Тут же вскочил на ноги, всё ещё прищуривая глаз с той стороны, куда она ударила. Волосы взлохматились, а светло-серое пальто оказалось в пыли.       Вспышка гнева, застелившая разум, прошла быстро, и вместо досады с обидой от несправедливости жизни, вместо желания что-то ему высказать, Ольга просто смотрела.       Молча.       Томас, — статный, высокий и всегда до этого самого дня хотя бы старающийся казаться галантным, — у подножия ступенек выглядел жалким. Он мог бы придумать, как подпортить жизнь. И Томас хотел сказать что-то неприятное. Ощерился, гневно сверкая глазами, и выпрямил плечи, набирая больше воздуха явно для того, чтобы крикнуть ей.       Ольга больше не маленький испуганный ребёнок, который остро воспринимает несправедливость в свою сторону: она ведь хотела по-хорошему, она никому не желала зла!       Перед ней был просто очередной идиот.       Томас разразился гневной тирадой. Но почему-то обычным голосом, Ольга на лестнице могла разобрать только отдельные рычащие звуки. Она посмотрела ещё какое-то время, ожидая от него действий. Томас сокращать расстояние не спешил.       Ольга просто развернулась и пошла обратно в общежитие.       Она ожидала, что он так просто её не оставит. Но ни на следующий день, ни даже через несколько недель ничего о Томасе не услышала.

***

      Ольга просунула руку под подушку, осторожно нащупав письмо. Она так и не решилась его вскрыть: отправителем значилась семья Който, без конкретного имени, а обратным адресом — их дом в Хакодатэ.       За всю следующую неделю Ольга переслушала самые разные страшилки от всех девочек с курса про их сестёр, — даже троюродных, — выпускниц прошлых годов и просто знакомых их знакомых, которые вышли замуж. По правде говоря, далеко не все истории были страшными, некоторые, наоборот, приторно счастливыми, что у неё было чёткое ощущение, будто каждая девушка в этой цепочке по-своему её приукрасила.       В конце концов, Ольга пришла к самому простому решению, которое откладывала раз за разом, — вскрыла изрядно поизмятый под подушкой конверт и прочитала письмо.       «Младший лейтенант Който Отоношин» зачем-то именно так представился в письме, но вообще-то всё оно в остальном вышло…       Обычным?       В хорошем смысле этого слова. Който писал о том, как рано начало холодать в Асахикаве, хоть Ольга это и знала, она же там много лет прожила. Всё равно было нечто непередаваемо милое в том, что он хотя бы постарался начать с ней диалог. Пусть и через такую банальную тему.       Ольга всё меньше и меньше времени давала каждому следующему приходящему письму «отлежаться» под подушкой, пока она бы нервно думала: может, ну, его?       Не бередить душу. Не открывать. Не отвечать.       Продолжать стоять на своём до конца.       Каждый раз эта мысль исчезала всё быстрее, и с каждым разом всё быстрее Ольга садилась за ответ, уже не так тщательно выбирая слова, будто это письмо должно быть её лучшим сочинением. Самой непревзойдённой работой!       В такие редкие моменты Ольга даже во взрослом возрасте чувствовала, как не хватает ей материнского воспитания, поэтому просто долго-долго пялилась на пустой лист с пером в руке. Отец, конечно, старался изо всех сил. Она это невероятно ценила.       Но он всё равно не мог заменить мать.       Поэтому как вообще писать письма своему будущему вынужденному мужу, Ольга понятия не имела сначала. Пришлось как-то совмещать знания, полученные со слов других девочек, — ко многим рассказам которых она относилась с сильным скептицизмом, — информацию из художественных книг и всё это как-то смешать в интуитивно понятных пропорциях.       Судя по тому, что ответы Който со временем стали менее расплывчатыми сочинениями о погоде или чём-то таком отстранённом, и стали больше походить на вполне человеческие личные письма. Вот только, когда она это поняла, — что у неё получилось — заканчивалась последняя неделя обучения.       На вокзале сновала многолюдная толпа, Ольга растеряно встала около указателя, поставив оба чемодана к себе поближе и так, чтобы они никому не мешали, и так, чтобы их ненароком не прихватили. Отец в письме объяснил, что в Токио на этом вокзале, на этой платформе встретит его человек, который тоже будет тут проездом по его личному важному поручению.       Ольга с высоты своего роста рассматривала толпу, силясь найти светлый офицерский китель. Она уже в любом полунамёке отца видела, как он старательно пытается подпихнуть к ней поближе этого, ну, теперь не прямо-таки мартышонка. Който. Просто Който.       И, какого же было её удивление, когда вместо человека в офицерском кителе, лавируя в толпе, к ней приблизилась фигура в плаще и явно солдатской формой под ним.       — Здравствуй, — он в шутку приложил ладонь к козырьку фуражки, из-за чего три жёлтых ефрейторских полосы бросались в глаза. — Ольга.