V-V

Тенденция причислять зеркала к разряду каких-то особенно исключительных или мистических вещей всегда казалась Теодору… Странной. Разбил зеркало — семь лет несчастья… (Хотя, стыдно признаваться, это очень, очень многое бы объяснило). Но это конкретное зеркало, несмотря на любое отрицание сверхъестественного, даже такому проеденному цинику, как он, стало казаться несколько особенным. Наверное, то все-таки была не особая вера в приметы, но благоговейное чувство, какое ощущаешь, вернувшись после долгих лет отсутствия в родной дом. Когда ноги сами несут тебя по коридорам, а ты не боишься оступиться, когда пальцы со знанием прощупывают царапинки на столах, отмечая каждую из них восторженным: «Она всё ещё здесь!», когда легко что-то найти или спрятать, потому что любая щель в стенах становится твоим, и только твоим секретным сейфом на все случаи жизни, когда от каждой стены веет спокойствием и непоколебимостью, и приходит понимание — да, в их окружении ты в полной безопасности. Ровно то же и с этим зеркалом. Нойз вызубрил все его отличительные детали наизусть — какие-то его рук дело, какие-то оставались тут в наследство от предыдущих владельцев, парочку от себя добавила Нойзетт, и в конечном счёте вышел чудный микс из отпечатков, прорезей, повреждений и проводов на осветительных лампах, который выдавал возраст предмета, но не его дряблость. Это зеркало точно пережило бы и самого Нойза и ещё десяток поколений актёров после него, если только какой-нибудь псих не запустит в его серёдку расчёской или баночкой для крема. Глупая сентиментальность, но Нойз такого исхода зеркалу, как хорошему знакомому, не желал от слова совершенно. Как-то не особо верилось, что ему придётся в начале или конце рабочего дня видеть своё лицо где-то ещё. Здесь оно выглядело прямо-таки к месту. Как портрет в строгой рамке. Такое же, что и всегда. Чёрные волосы, чёрные глаза, смугловатая кожа и иногда — лишь иногда — нагловатая улыбка. Самому себе в зеркале улыбаться было тошно. Это всё равно что притворяться перед старым другом. Что толку, если он так или иначе видит тебя насквозь? Сегодня Нойз шлёпнулся на стул небрежно, а в сумке в его правой свешенной руке зазвенело бутылочное стекло. На алкоголь было решено раскошелиться, как следует — иначе каков смысл, если пьянеть от хренового пойла? Гулять так гулять, чёрт возьми! Смущало одно. Пить приходилось одному. А одиночество… Вещь расковывающая. Казалось бы, конечно, куда уж ещё больше, но нет предела совершенству! И Нойз, с вызовом глянув в зеркало и подперев рукой подбородок, усмехнулся. — В общем-то, господа, а что плохого в том, чтобы пить одному? — Начало монолога уже дало немаленький такой повод сомневаться в его адекватности. Тон ведущего ток-шоу ситуацию никак не скрашивал. — С одной стороны, это лишает вас чувства обязанности и ответственности! Ну кому понравится, если ты придёшь домой с бутылкой дорогого виски, а жена встретит вас таким напыщенным, грозным взором монгольского военачальника, — он мастерски изобразил «взор монгольского военачальника», — и погонит взашеи к чёртовой матери с порога, потому что вы, необразованный козёл и тунеядец, тем и заниматетесь, что денно и нощно гоняете себя любимого по карьерным эскалаторам в ад и спускаете свои деньги по другой горке прямиком в жерло пропасти под табличкой: «Продажа алкоголя с 23:00 запрещена!» Позор, смех и реанимация от алкогольной комы силой Господа-бога, не иначе! А с другой, — лицо Нойза приняло «похоронный» облик страдальца, — кто спасёт вас, если водоворот утягивает вас прямо на дно очередной бутылки? Без товарища по несчастью, без спасательного круга, без другой бутылки в конце концов, в которую вы вложили бы оторванную от души корявую записку с шифром «S.O.S», всё ещё надеясь, что какая-нибудь добрая душа монашеской выделки протянет вам руку помощи, аки святая мать Тереза. Жаль, разве что, что мать Тереза не лечила бедняг, а оставляла их умирать в долгой и мучительной агонии без права на примитивнейшие обезболивающие и быстрое освобождение… Какая прекрасная аналогия на алкоголь, однако! Стоит запомнить… — Слухай, чёрт, ты заткнёшься сегодня или нет? Может, помочь? — Ехидный голос хохотнул, поверхность зеркала отзывчиво зазвенела. — Я тут вообще-то тоже устал, знаешь ли. Разговариваю вот… с дамами. — Он умолк на пару секунд, словно отвлёкшись на разговор, — Вот, видишь, дамы тобой недовольны. Мол, ты безвкусный, вымотал их одним своим появлением… — А мне ли не плевать? Я тут, вообще-то, тоже отвлечься пытаюсь. Хочешь с дамами болтать — вали в курятник, общий язык с парой-тройкой цыпочек ты, зуб даю, незамедлительно найдёшь… — огрызнулся Теодор, выуживая из-под стола первую бутылку. — Ага… А ты, целка, и с одной никак мосты навести не можешь. Уже сколько, годиков так… Три? — Три голоса — мужской и пара женских, дружно загоготали. — Как трахнешь её — можешь предъявлять мне всё, что угодно, а пока что помалкивай… За зеркалом происходило вообще что-то нелепое. Поглощая коньяк глоток за глотком, Нойз презрительно оглядывал дорого обставленную комнату в отражении (которое уже по определению отражением называться не имело никакого морального права). По сравнению с тусклой тесной гримёркой кричащий блеск и шик зазеркального помещения был таким болючим, что неминуемо резал глаза чуть ли не до слёз и выглядел до комичного вычурно, как карикатура. А венцом сея картины выступал, конечно, дражайший Нойзов собеседник. Сам Нойз. На кровати, полулёжа, в окружении двух пикантно выряженных девиц с чёрными тонкими перьями на рукавах. Точно курицы. Или перепёлки. Сам, впрочем, он одет был не лучше — как на выборы, с иголочки, без изъяна. — Уф, — Теодор оскалился, — а потом он возмущается, почему это я не желаю видеть его смазливую рожу каждую секунду свободного времени… — Не велика потеря, ты и без того видишь её почти постоянно! — Твою мать, дай поломать драмы! — Извини, переживаю, что в таком количестве дерьма ты уже неминуемо захлебнёшься… — Ты, скотина! — непримиримым, но явно сдающимся тоном пробубнил в бутылку Теодор. Дамы захихикали и заворковали, обжимая Нойза чуть поназойливее. Как заведëнные. Или неживые. — На твоих сестричек аж смотреть тошно… — Завидуешь. — безразлично заключил Нойз. — Как же! — Алкоголь дал о себе знать. Во рту застыла горечь, а в груди — лëгкое возбуждение, как от мандража, только воздушнее. — Мне просто есть, с кем сравнить твоих фарфоровых куколок. Нойз скривился, готовясь услышать затëртую, как советская пластинка, оду. — Чëрт, вот только не надо… — Надо, Нойз, надо! Сам напросился! Твои легкодоступные близняшки и цента не стоят, а вот она… — …Она даëт только за сотку баксов за час, ага? — Усохни! Здесь цена дороже… — Теодор мечтательно лëг на руку, не забывая время от времени прикладываться к бутылке. — Время, доверие… Честность. И чтобы подступиться, нужно действительно быть… Богом, что ли. — Твою мать… — Нашу мать. — Да пошёл ты! В кого ты вырос таким романтиком? Ещё и чëтко по расписанию, о, Боже, избавь меня от этого парада безумия… — А я-то думал, ты атеист. — Атеист до первой тряски в самолëте. — буркнул Нойз. — Или до первого встречного безнадëжного романтика под окнами. Который ещё и обладает всеми наихудшими чертами кота в весенний гон. Вот дерьмо, куда я влез… — Уж извини, что испортил тебе вечер. Обязан был тебе ответить, никак иначе. Кодекс рыцаря. — Уëбок ты, а не рыцарь! — ткнуло в сторону зеркала разозлëнное отражение. — Так, бабы, вон отсюда нахер. Всё настроение мне испоганил, паскуда… Дамы, переименовавшиеся перед уходом в баб, исчезли, растворившись в тучу блестящих осколков. А Нойз сполз с кровати и подступил к стеклу. Теодор поëжился. Неправильно как-то, оставил человека без удовольствия на вечер. — Слушай, хахаль. — Теодор вынул из-под стола вторую бутылку и поставил еë на стол. — Не хочешь коньяка? Красноречивый хищный блеск диких глаз, рассудил пьяный мозг, и хотел бы сказать «да», но из вежливости выказал лишь «нет». И Теодор попробовал второй штурм: — Ну так? Точно не будешь? Не боись, я мно-ого взял… На тебя сполна хватит. Берëшь? — Ты что, издеваешься? — выдавил тот наконец, отчего Теодор почему-то прыснул: — Вот ты сволочь, чего ты жмëшься? Бери, говорю! Не в гостях же, в конце-то концов! И не чужие люди. Вот ты… Сколько раз мой хуй видел? В ду́ше. Немаленький разрез глаз Нойза округлился целиком. — Идиот, нашёл блядь, в чём близость измерять! — И в чëм же я не прав-то?! — Да пошёл ты нахуй! — Нойз грохнулся на кресло и схватил невесть откуда взявшуюся на его столе бутылку коньяка, с досадой содрав её крышку прямо о край дорогой столешницы. — С каких пор это роль главной занозы в заднице перетекла в твои руки?! — Не отвечу, не отвечу… — задумчиво почесал подбородок Теодор. — Талантливый человек талантлив во всём! — Только не в том, чтобы быть сраным адекватом. Тост с меня. — Нойз громко откашлялся, аристократично прикрыв рот рукой. — Итак. Сим я объявляю… Чтоб ты сдох. — Вот это по-нашему! — Теодор аккуратно чокнулся с зеркалом горлышком бутылки. — Начинаешь втягиваться! — Ей-богу, закрой ебало… — Жду тебя в церкви! — Мамку свою дождись! — Нашу. — Сука! — И снова извини, никак не смог удержаться. — Теодор довольно захихикал.