⚜️ АКТ III. Начало обратного отсчета

Я перепробовала все. — Кто ты? Не подходи ко мне, коль жизнь дорога! Девочка лишь вздохнула. — Какой же ты все-таки недотрога, Леви… Никогда бы не подумала, что ты боишься маленьких девочек. — На что он скривил лицо. — От тебя одни беды. Всякий раз, когда ты появляешься у меня во сне. Цветик не ответила, не изменилась в лице. Та загадочная и многозначительная улыбка уже давно приросла к ней. Но каждый раз я ошибаюсь. Из раза в раз. Из мига в миг. — А я тебя совсем не таким представляла. Думала, может ты побольше будешь и повыше, — в ее голосе ловко переплетались удивление и легкое разочарование. Леви изогнул бровь. Заявления этой девочки тонко, но метко задевали его гордость. — А ты кого ждала? Неужто рыцаря в сияющих доспехах? — обидчиво кинул он. — Может и рыцаря! — Цветик хотела продолжить, но осеклась. Затем, более серьезно добавила: — Погоди, сколько тебе лет? — Это имеет значение? — Тебе так сложно сказать? — она сложила руки на груди и исподлобья покосилась в его сторону. — Восемнадцать. — Ох… Ты оставила меня томиться в этом аду. Дала возможность подняться с его низов, но сделала ее недостижимой. — Только попробуй подойти ко мне! — Мы ведь даже не поговорили нормально! — Плевать на все! Я больше не собираюсь с тобой водиться! — Ну не шугайся ты так! Я же не кусаюсь. Леви стоял на поле лаванды, продуваемый летним ветерком. Поодаль находилась та самая злодейка из прошлого сна. Он до последнего надеялся больше не встретиться с ней. Даже толком не спал. И ради чего? Чтобы эта чертовка вновь залезла в голову и сеяла безумие? — Леви, ну пожалуйста! — Зараза, чтоб тебя. Еще шаг сделаешь — убью! Мне подвластно все. Но не собственная жизнь, которой таковой назвать и нельзя вовсе. Ты наделила меня своей личиной, чтобы я не посмела остановиться, ибо наши цели отныне едины. Ведь твое прошлое — мое настоящее, а твое настоящее — мое освобождение. — Кто эти люди? — Твои предки. — Что? Мои… Агх! — Леви схватился за голову, осев на колени. Цветик медленно закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она снова поторопилась. Нельзя. Нельзя. Нужно постепенно, без внезапностей. — Отдыхай, Леви, — с ее руки весь мирок вокруг потух. На меня возложилось бремя, о котором я не просила, но которое обязана нести. Я же возложила его на тебя, мой милый Леви. Я бесконечно виновата пред тобою, но иначе нельзя: на кону слишком многое, в числе которого мое эгоистичное желание снять оковы. — «Аккерманы»… Какое жестокое совпадение. Цветик прикусила губу, чтобы не проговориться о подлинной связи. — Почему совпадение? — Она прекрасна знала, что сейчас Леви сообщит о своем дяде. — Мой… У одного человека, что меня обучил всему, что я знаю… Мне отдано все время этого мира. Для людей оно бесценно, а для меня его нет — все лишь фикция. Но оно нуждается во мне, а люди — в нем. — …О чем ты? — Вся надежда только на тебя, прошу. Я долго искала и лечила следствия, слепнув всякий раз, когда дело доходило до поиска причины. Нет, не совсем. Я знала, какая роль у причины, но не считала возможным как-либо менять ее. До поры до времени. И — Великие Стены! — Почему же я сразу не сделала этого! Я бесконечно меняла события твоего мира, но только сейчас по-настоящему обратила взор на тебя, милый Леви. Причину моей тусклой жизни и этого нескончаемого круговорота. Поначалу я ошибочно полагала, что твое душевное равновесие имеет второстепенные роли — незначительная деталь в столь масштабной пьессе. Мое понимание людей было не так обширно, как хотелось. — Я должен вернуться! Возвращай меня немедленно! — У нас есть дела поважнее, — безучастно произнесла девочка. — Важнее?! Микасу сейчас убьют, пока я валяюсь там как мешок с костями!.. Прости, Леви, что заставила тебя вновь и вновь наблюдать за утратой близких, проживать свое горе в тихом одиночестве и существовать в урезанной картинке мира. Ты не виноват. Но, как показали следствия, буря внутри способна на многое, если ее силы не направить: либо она разрушит изнутри, либо уничтожит все вокруг. И случалось оба варианта, потому как я вовремя не замечала твоего разгорающегося пламени стихии. Я не нашла иного выхода ее успокоения ни в чем, кроме сохранения твоего последнего островка спокойствия. Мне нужен был здравый рассудок, не омраченный болью потерь и не стремящийся покинуть мир живых. Я позволила Изабель жить. Изабель… Наивно думая, что ее детское естество сумеет внести в твою бесцветную судьбу красок. И так и было! Но эта же привязанность и обращалась против меня оружием из раза в раз. Твои нежные чувства к ней выбивали тебя из колеи баланса всякий раз, когда она погибала в 57-й операции за Стены. Ей просто не суждено было спастись: ни в первый раз, ни в сотый. Есть вещи, которые можно только оттянуть, но не изменить, ведь Фарлан и Изабель должны умереть в тот день под проливным дождем. В конечном итоге я смирилась с тем, что максимально далеко могу отбросить момент их кончины только до операции за Стены. Еще ни разу они не переживали тот день. И, раз сие событие неизбежно, но жизнь одного из них по-прежнему оказывает на тебя положительное влияние, я решила добавить преграду в ваши отношения: охладить былой товарищеский дух, пустить на разные тропы, дать тебе попрощаться заранее, Леви, на протяжении многих лет, чтобы ты был готов отпустить и не сломался. Посему будет лучше, если твоя маленькая сестра все же примет упокоение, а брат найдет свое призвание вдали от тебя. Вы по-прежнему будете друзьями, но судьба поведет вас разными дорогами. Но было во всем этом то, чего я не учла. Уверена, в иной жизни ты был бы люб людям, будучи добрым, открытым, счастливым мальчиком, Леви. Но сейчас ты нужен мне другой. Твое милосердие тебя и сгубило. Твое желание верить в лучшее, даже после всего того, что произошло. А все из-за некогда подставившего плечо Фарлана в тяжелый момент: на твоей душе отныне покой, но ты чрезмерно открылся этому миру. Моя оплошность заставила тебя поверить и поплатиться за это. Поэтому сейчас я твердо намерена изменить все. В том числе изначальный курс. Ясность рассудка и нравственность, тихое одиночество и тяжесть усталости — почему бы не отказаться от этого всего в пользу одержимой решимости? Ведь, если обставить некоторые события по другому, можно добиться желаемых результатов… Почему бы не «по экспериментировать»? Мне не обязательны твои высокие убеждения, мне не нужно твое великое отчаяние, сводящее в могилу. От тебя я хочу получить лишь два качества: решительность и прочность рассудка. Пускай станет человеком с грязными руками и с отсутствующими какими-либо нравственными ценностями. Если это поможет дойти до конца, я готова. Даже… Даже, если это будет понемногу убивать нас. Разум человека — крайне хрупкая вещь, а твой уже надломился. Я поставила свою миссию на кон, бесконечно вмешиваясь в твою голову, сознание, личность, характер из раза в раз безвозвратно их деформируя и изнашивая. Но если я так и продолжу просто безучастно менять сторонние события — никогда ни к чему не приду. Вся надежда только на тебя, Леви. И я надеюсь, что ты меня поймешь…

***

836 год

Подземный город

Подземный город задыхался в вечном полумраке и собственных грехах; его ветхий дом, в котором родился и рос, был лишь очередной тенью в каменных лабиринтах. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом сырости, застоявшейся гари и дешевого грибного супа. Единственный источник света внутри помещения — тусклые лучи с окон, что отбрасывали на пол длинные, ломаные тени: в принципе, у них дома всегда было темно. Мебель была скудной и изъеденной временем: облезлый стол с глубокими бороздами от ножей и пара шатких табуретов, которые скрипели при каждом движении — Леви не обращал внимания на это. В этот тесный, пропахший плесенью приют он и ворвался — восьмилетний тощий мальчуган. Его бледная кожа, едва прикрытая поношенной курткой, казалась прозрачной. Различные ссадины и царапинки заживали по несколько месяцев. А некоторые и вовсе еле шрамировались. Черные волосы были растрепаны и влажны от сырого воздуха туннелей. Леви тяжело дышал, и его быстрые шаги эхом отдавались от низкого сводчатого потолка. — Мама! — едва слышным, но прерывистым шепотом позвал он. Мальчик подбежал к единственному предмету, который в этом хаосе казался его островком покоя — узкой кровати в углу и лежащей на ней матери. Она была как обычно неподвижна, укрытая тонким, застиранным одеялом. Ее лицо казалось восковой маской, а дыхание было таким слабым, что мальчику приходилось замирать, чтобы уловить его ритм. В этой тишине протекало детство Леви. — Я принес хлеб. Слышишь? Она что-то промычала, просыпаясь. — Вставай, мам. Кушель приняла сидячее положение и протерла глаза. Но очень скоро взволнованно оглядела сына. — Тебя заметили? Леви отрицательно помотал головой. На женском лице возникла тусклая, печальная улыбка. — Молодец. В отличие от мамы, которая хотя бы изредка одаривала его своим теплым взглядом, сам Леви практически не улыбался. Обида за маму, их несостоятельность хоть что-то противопоставить обидчикам, собственная немощность и вынужденность жить… так. Его подолгу обуревало беспокойство по поводу здоровья Кушель. Ей платили, но этого все равно было недостаточно и приходилось воровать: иногда незапертые склады, иногда прям с торговых прилавков. Леви рассказывал матери не все: ему не всегда удавалось уйти незамеченным. Но чтобы лишний раз не тревожить ее — молчал. Кушель поделила батон с добавками из льняного жмыха и отрубями надвое, отложив половину в специальную стенную щель за тумбой: пропитание иногда было ценнее денег, а шансы грабежа никогда не равны нулю. В таком ритме они жили еще несколько лет.

***

842 год

Подземный город

Мы с матушкой наконец расплатились с борделем, который предоставлял некоторым своим работницам дома. У нас была задолженность за два месяца. Находились на грани выселения. Сегодня у нее нет «клиентов», но мне в любом случае нужно выйти из дома и поискать что-нибудь путное. С каждым разом все сложнее выходить на вылазки, ибо эти черти про мою рожу всем своим растрепали, а мне не всегда удается уйти незамеченным. Сэдлер еще, тварюга, вышибалу своего поставил на казырном месте, так вообще фиг что возьмешь. Я все еще возлагаю надежды на тот лаз чердачный, но и его могут засечь, поэтому пока присматриваю альтернативы — пути отхода с главной улицы. Сегодня решил нацепить бордовую бандану и заодно на морду платок, — чтоб наверняка. В такие моменты я очень рад, что не имею на глазах какие-либо отличительные шрамы. Ну, пока… Гризли грозился сделать из меня калеку слепого. Но у этого чурбана нет никаких шансов с его-то короткими ногами. Я поправил платок, стараясь унять дрожь в пальцах, и скользнул в узкий дверной проем. Улица встретила меня привычным липким объятием тумана и гулом низких, тяжелых голосов. Здесь, в переулках, что вели к центру, камни под ногами превратились в скользкое месиво из грязи и нечистот. Один взгляд на эту мерзость вызывал внутри лишь тошноту. Я прижал локти к бокам, стараясь занимать как можно меньше места, сделал вдох и врос в тень, двигаясь вдоль облупившихся стен. Чем ближе я подбирался к главной артерии города, тем сильнее становился шум. Тяжелые шаги патрульных, лязг железных затворов и бесконечный дребезг толпы. Наконец, переулок расширился, и я оказался на пороге рынка. Главная улица была забита до отказа. Воздух здесь стал невыносимо плотным: в него вбились запахи жареного жира, гнилых овощей, резкий аромат специй, которые привозили из верхнего города, и едкий дым от жаровен. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Глаза толпы — сотни любопытных, злых и голодных глаз — постоянно сканировали пространство. Я натянул бандану пониже, чувствуя, как ткань неприятно царапает переносицу. Нужно было действовать быстро: затеряться среди толпы, найти что-то, что можно будет обменять на денье, и не дать Сэдлеровским псам или любому другому проходимцу меня засечь. Каждая такая вылазка сопровождалась невыносимыми мыслями о маме. Как она будет без меня? Что станет? Я сам когда-то настоял на снижении количества клиентов, переняв часть обязательств по накоплению средств на себя, а если меня поймают, то наверняка пустят на вертиль. Нет. Нет-нет-нет. Нельзя. Даже мысли такой допускать нельзя. Пускай торгаши меня хоть в розыск поднимут, не угонятся. Я привычно заставил себя выбросить лишнее из головы. Страх только замедляет. Я неторопливо двинулся вдоль прилавков, будто был обычным мальчишкой, которого мать отправила за покупками. Цепкий взгляд цеплялся за руки торговцев, за кошели на поясах, мысленно прикидывая количество монет внутри, за ящики с товаром, за расстояние между людьми. Не добыча интересовала его в первую очередь — пути отхода. Шавка Сэдлера действительно стояла возле мясной лавки, привалившись плечом к столбу. Вышибала, грозившийся испортить всю охоту. Огромный, с перебитым носом и ленивым взглядом. Он будто ничего не делал, но время от времени медленно обводил площадь глазами — искал. «Значит, через чердак сегодня нельзя». Я отвернул голову и растворился в потоке. У рыбного ряда какая-то старуха начала громко ругаться с торговцем из-за цены. Почти одновременно рядом столкнулись двое грузчиков, рассыпав по земле мешок с углем. Толпа дернулась сразу в нескольких направлениях. «Сейчас!» Я скользнул с рождения черными пальцами под ткань чужой телеги, нащупал небольшой сверток, перевязанный бечевкой. Судя по весу — сушеное мясо или копчености. Дорого. Очень дорого. Я уже сделал три шага прочь, когда за спиной раздался истошный вопль: — Эй! Стоять! Мелкий ублюдок! Проклятье. Торговец заметил пропажу быстрее, чем обычно. Я сорвался с места, когда толпа вспыхнула криками. Кто-то инстинктивно попытался схватить меня за плечо, но я нырнул под выставленный локоть, проскочил между двумя женщинами с корзинами и перескочил через опрокинутый ящик. — Держите его! — Хватайте крысеныша! Позади слышались тяжелые шаги. Не один человек — минимум трое. Сердце неистово долбило ребра. Сколько бы я не устраивал набегов на чужой карман, каждый раз как первый — все такой же леденящий внутренности. Главный переулок отпал сразу. Чердак — тоже. Оставалось только… Я резко свернул туда, куда никогда раньше не бегал. Узкая щель между двумя полуразвалившимися домами выглядела скорее трещиной в стене города, чем настоящим проходом. Здесь было настолько тесно, что плечи едва не цеплялись за влажный камень. Несколько поворотов, ржавая лестница, прогнивший настил, заваленный мусором… Позади еще слышались голоса, но становились тише. Еще поворот. Отколупавшаяся глина шкрябалась об одежду и сыпалась. Еще один. Сапоги окунулись в лужу. Переулок расширился, я побежал еще быстрее. — Ну чего, — спокойно произнес незнакомый голос. — Много сегодня натырил? Я встал как вкопанный. Передо мной, прислонившись к стене, стоял светловолосый парень примерно моего возраста. Худой, жилистый, с насмешливой ухмылкой, словно происходящее его откровенно забавляло. Он лениво крутил в пальцах медную монету. Никакого удивления в этих недобрых глазах. Будто парень заранее знал, что кто-нибудь выбежит именно отсюда. Я молча сделал шаг назад, разрывая дистанцию до безопасной. Незнакомец хмыкнул. — Рассла-абься. Если бы хотел сдать тебя, уже бы заорал на весь переулок. Я не опускал руку со свертка. — Тогда чего тебе надо? — Любопытно стало. — Незнакомец кивнул в сторону выхода, откуда доносились отголоски ругани. — Полрынка на уши поднял. Красиво сработал. Не идеально, конечно… но красиво. Я опасливо сощурился. — Следил за мной? — Немного. — Зачем? — Хотел понять, правда ли ты настолько хорош, как о тебе болтают. Повисла пауза. Я же тем временем мысленно перебирал варианты: слишком спокойный, не похож на обычного карманника, и уж точно не похож на человека, который случайно оказался именно в этом тупике. «Либо ловушка… либо он тоже знает этот маршрут». — Если закончил смотреть, я пошел. Я сделал шаг в сторону, но парень неожиданно перегородил дорогу: без угрозы — скорее машинально. — Даже не познакомимся? — Нет. — Жаль. — Он улыбнулся шире. — А я Фарлан. Я продолжал хранить молчание. Чем меньше враг знает о тебе, тем лучше. — Значит, так и будешь молчать? — Если ты уже знаешь, кто я, имя тебе ни к чему. Фарлан коротко рассмеялся. — Вот теперь верю слухам. Он оттолкнулся от стены и, проходя мимо, негромко произнес: — Кста-ати… через два переулка сейчас идут люди Сэдлера. Если выйдешь туда, где собирался, тебя наконец-то поймают. Я резко повернул голову. — Откуда знаешь? Фарлан пожал плечами так беззаботно, будто речь шла о погоде. — Потому что я бы на их месте сделал именно так. — Он уже успел пройти несколько шагов, когда остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Если хочешь выбраться отсюда целым, идем. Покажу дорогу. Бесплатно… сегодня. «Черт».

***

Я еще долго не мог решить, считать ли ту встречу случайностью или собственной ошибкой. Фарлан действительно вывел меня тем путем, о котором я даже не подозревал. Узкие проходы между старыми домами, заброшенные лестницы, полуобвалившиеся тоннели, через которые можно было пролезть только боком. Он шел впереди так уверенно, словно вырос в этих переулках. Я — на несколько шагов позади, не убирая ладони от кармана, где лежал сверток. Несколько раз он пытался заговорить. Несколько раз я отвечал односложно или вовсе молчал. Мне казалось странным, что человек, встретивший меня впервые, ведет себя так, будто мы знакомы уже неделю. На прощание он только махнул рукой. — Не ходи завтра через рынок. После сегодняшнего они будут ждать. — «Можно подумать, я собирался». Но я ничего не ответил и просто ушел через окольный путь. На всякий случай: вдруг этот крыс все еще следит за мной. Через два дня тот странный парень сидел на перевернутой бочке, лениво болтая ногой, будто заранее знал, когда именно я появлюсь. — Снова ты, — вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык. — Ага, — широко улыбнулся он. — Значит, не показалось. Ты действительно живешь где-то поблизости. Я тотчас нахмурился, ощерился. — Следишь?! — Не-а. Просто у тебя все маршруты одинаковые. — «Ах ты!..» Подобная прямота больно кольнула меня изнутри. Я был уверен, что постоянно меняю свои дороги, что за мной никто не угонится, что за мной никто не следит. И от осознания, что даже с такими усилиями, меня таки засекли, становилось еще более паршиво. Но к сожалению, так и повелось. Иногда мы пересекались случайно. Иногда — не очень. Я по-прежнему не рассказывал о себе почти ничего. Не говорил про мать, не называл адрес, не подпускал к дому даже на соседнюю улицу. Если замечал, что Фарлан идет следом слишком долго, специально сворачивал в противоположную сторону и кружил по городу до тех пор, пока не убеждался, что остался один. Его это, кажется, только смешило. — Ты всегда такой подозрительный? — Да. — Даже с теми, кто тебе помогает? — Особенно с ними. Вместо того чтобы обидеться, он лишь фыркал, что еще больше вгоняло меня в ступор. Ну не логичное это поведение! — Ладно. Когда-нибудь привыкнешь. — Я был уверен, что не привыкну. Но недели шли одна за другой, а он все равно появлялся рядом. То подсказывал, у какого торговца проще стащить товар, потому что тот вечно отвлекается на карты; то показывал очередной лаз, соединявший два квартала; то предупреждал, что возле восточных складов начали дежурить конкретные люди. Ничего не просил взамен. Именно это настораживало сильнее всего. Ведь в Подземном городе никто ничего не делал бесплатно. И однажды я все-таки не выдержал. — Зачем тебе это? Фарлан пожал плечами так, словно вопрос был совершенно нелепым. — Одному здесь скучно. — Сомнительная причина. — Другой нет. Я долго смотрел на него, пытаясь уловить подвох. Не нашел, зараза этакая… Но это не означало, что его не существовало.

***

Я умел быстро бегать. Умел воровать. Умел исчезать раньше, чем меня успевали схватить. Но если избежать драки не удавалось… Все заканчивалось одинаково. Меня валили на землю. Я кусался, царапался, бил куда попало, но силы были слишком разными из-за разной комплекции. Домой я возвращался с разбитыми костяшками, синяками на ребрах и ощущением собственного бессилия, которое раздражало куда сильнее самой боли. Еще больше угнетало унижение, через которое приходилось проходить каждый чертов раз. Мама первое время противилась моим вылазкам, говорила, что я слишком хрупкий для открытых столкновений, что опасное это дело — тащить вещи прям с прилавков. Но а куда деваться? Что делать, когда нечего есть третий день? Когда нечем расплачиваться за жилье? Когда собственная мать продает свое тело тем мерзким свиньям?.. И я все равно продолжал. Мама со временем смирилась с моей упертостью. В случае провалов я получал сполна. В тот день Фарлан увидел это своими глазами. Я сумел вывернуться из рук какого-то громилы и удрать, но получил несколько хороших ударов в живот и челюсть, от которых мир тут же накренился. Мы встретились уже позже, в заброшенном дворе. Я сидел на каменном выступе и осторожно ощупывал разбитую губу, чувствуя металлический привкус крови. Фарлан некоторое время молчал, потом неожиданно, даже с неким отвращением сказал: — Ты дерешься отвратительно. Я медленно поднял на него взгляд и язвительно бросил: — Спасибо. Очень ценное замечание. — Зато честное. Он присел напротив. — Ты слишком маленький, чтобы пытаться перебить человека силой. — Будто я этого не знаю. — Тогда зачем каждый раз лезешь напролом? Я промолчал. Потому что ответа не было и потому что, когда тебя хватают, времени на размышления уже не остается. Фарлан поднялся и поднял с земли короткую деревянную палку. — Нападай. Я даже не шелохнулся, окинув парня взглядом с ног до головы. — Совсем идиот? — Нет. Просто хочу кое-что показать. — Мне не нужны уроки. Он усмехнулся. — Конечно. Поэтому ты сейчас сидишь с разбитой физиономией. — Меня аж передернуло от такой наглости. Наверное, любой другой на его месте получил бы от меня пару крепких слов и был бы отправлен куда подальше. Но Фарлан не издевался и не смеялся. Он говорил так спокойно, будто констатировал очевидный факт. — Думаешь, я хочу научить тебя красиво махать кулаками? Забудь. С тем ростом, который у тебя сейчас, это бесполезно. Тебе нужно другое. Он постучал палкой по земле. — Не побеждать — выживать. На следующий день он снова притащил меня в тот же двор. Потом еще раз. И еще. Никаких красивых приемов не было. Он заставлял меня снова и снова уходить с линии удара, бить первым, пока противник не успел размахнуться, целиться не туда, куда «правильно», а туда, где человек инстинктивно теряет контроль над телом. Если я пытался упереться силой, он мгновенно укладывал меня на землю. Если действовал быстро и точно, впервые за долгое время у меня что-то начинало получаться. Постепенно я перестал воспринимать эти встречи как одолжение. Он перестал спрашивать, приду ли я завтра — я перестал удивляться, что уже сам прихожу. Наверное, именно тогда я впервые поймал себя на мысли, что рядом с Фарланом перестаю каждую секунду ждать удара в спину. Эта мысль одновременно пугала и вызывала внутри смешанные чувства — может, я наконец встретил союзника?

***

843 год

Подземный город

Дела шли ужасно. Продовольствия завозили в наши трущобы катастрофически мало. Более того, Гончие укрепили охрану у своих мест, поэтому ходить на вылазки стало в разы сложнее. Путь отхода с главной улицы еще сохранялся — тот, где мы с Фарланом познакомились, но меня все еще очень нервировала эта ситуация. Но какая новость самая плохая — маме становилось с каждым днем хуже и хуже. Я не знал, что с этим делать. Я не знал, как помочь ей. Как… Как удержать ее слабо гаснущий огонек внутри. Я чувствовал, как ее постепенно не становится рядом! Она растворяется… В собственной болезни, с которой я НИЧЕГО сделать не могу! В этой поганой комнатке, сплошь покрытой плесенью и насекомыми. В этом всеми забытом городе… Мои мысли граничили с отчаянием и ложными надеждами, больше походящими на жалкие утешения. Но ничего другого не оставалось: я старался ходить на главную вдвое чаще, игнорируя свое негласное правило о выжидании после успешной вылазки. Было рискованно, а куда деваться? Просто теперь я старался не показывать матери, насколько все стало плохо. По утрам уходил раньше, чем она окончательно просыпалась. Возвращался поздно, с очередными ссадинами, вымученно бросая привычное: «Все нормально». Она уже почти не вставала с кровати. Иногда лишь поворачивала голову на скрип двери, слабо улыбалась и спрашивала, поел ли я сам. Меня это раздражало до боли. Она спрашивала обо мне тогда, когда сама почти не могла держать в руках кружку. За все время я лишь однажды приоткрыл ей свою слабость. Тогда ноги особенно подкашивались. Набрать съестного не вышло, просто за бесценок отпинали. Мне было так больно, так обидно… Я не выдержал и просто присел у кровати на колени, обнимая мамино хрупкое тело. А она молча поглаживала меня по отросшим волосам, которые более не стригла. С того момента я зарекся позволять себе это. Нужно быть сильным, чтобы вытащить себя с этого дна. Я вышел затемно. Воздух в тоннелях был спертым, тяжелым, словно сам Подземный город медленно загнивал вместе со всеми, кто в нем жил. Наверное, и я когда-нибудь сгнию здесь, кто знает? Никто не защищен от этой участи. Я привычно натянул платок на лицо, поправил бандану и направился к рынку. Нужно было найти хоть что-нибудь. Хлеб. Крупу. Лекарства, если повезет. Хоть что-нибудь, что позволило бы матери прожить еще один день. Возле старого водосборника меня окликнул Фарлан. — Опять на промысел? Я кивнул. Он выглядел непривычно оживленным. — Сегодня не суйся к мясникам. Они с самого утра на взводе. Лучше пройдись к складам. Там сейчас половина грузчиков бухает. — Откуда знаешь? — Работа была неподалеку. Мне было без разницы на эти слова. Фарлан был той фигурой, что всегда шлялась где ни попадя, и при этом умудрялась появляться в срок. — Тогда чего здесь стоишь? — Да так… решил перекурить. Он улыбнулся своей обычной беззаботной улыбкой, и мы вместе двинулись к центральным кварталам. Болтал в основном он, в прочем, как и всегда. О каком-то придурке, которого обчистили прямо во время игры в карты; о женщине, запустившей сковородкой в ростовщика; о том, что наверху, говорят, опять подорожала мука. Я слушал вполуха. Мысли все равно крутились вокруг дома. Перед самым рынком наши пути разошлись. — Мне в другую сторону, — бросил Фарлан. — Ага. — Не сдохни. — Сам постарайся. — Он хмыкнул и исчез за углом. Сегодня удача наконец оказалась на моей стороне. Я сумел стащить небольшой мешочек сушеных грибов и пару завернутых в ткань лепешек. Немного. Но этого хватило бы на несколько дней. Прижимая добычу к груди как воз с золотом, я уже мысленно представлял, как заставлю мать хоть немного поесть. Пусть через силу. Пусть она будет ворчать, что мне самому нужнее. Я все равно заставлю. Я уже почти добрался до знакомого прохода, когда почувствовал запах. Не обычную гарь, к которой давно привык. Другую. Едкую. Свежую. Я сбавил темп. Над крышами, там, где начинался наш квартал, медленно поднимался густой черный дым. Сердце вдруг ударило так сильно, что стало больно. Нет. Нет… Я сорвался с места, не помня себя. Под ногами скользила грязь. Кто-то выругался, когда я налетел на него плечом. Кто-то крикнул вслед, но я уже ничего не слышал. Перед глазами был только дым. Его становилось все больше. «Только не наш переулок.» Еще поворот. «Пожалуйста.» Еще лестница. «Только не…» Я выбежал из-за угла и остановился.

Дом.

Наш дом.

Огонь уже вырывался из окон, пожирая старые деревянные перекрытия. Крыша трещала, осыпаясь внутрь. Возле входа толпились люди. Кто-то просто смотрел. Кто-то смеялся. Кто-то обсуждал, как быстро разгорелось. Я не помню, как закричал. Кажется, вообще не помню собственного голоса. Дальше все было в тумане. Мешок выпал из рук. Лепешки покатились по грязи, грибы рассыпались под ногами прохожих. — МАМА! Я рванул к дому. Меня сразу же кто-то схватил за плечо. Я вывернулся. Еще раз. Горячий воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Изнутри донесся глухой треск обваливающихся балок. — МАМА-А! Я уже хотел броситься внутрь, когда меня вдруг принялись оттаскивать в сторону. — ПУС-ТИ! — Леви!.. Этот голос. Фарлан. «Плевать!..» Я продолжил рваться вперед, но он не унимался, пока наконец не повалил меня на землю. Разъяренный взгляд вперился в него. — КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! — Я… Я… — ДА ОТВЕТЬ ТЫ МНЕ! — Я не удержался и схватил его за грудки, хорошенько тряхнув. Но в тот момент из кармана подранной жилетки вылетел какой-то предмет. Глаз привычно уцепился за него и… Это был камень. Пригляделся получше. …для розжига. Наши взгляды встретились. Сначала Фарлан просто смотрел. Потом его лицо медленно изменилось. Я увидел, как из его лица исчезла вся привычная беспечность, оставив только мертвую опустошенность. Я перевел взгляд с него на горящий дом. Снова на него. Я не помню, как кулак сам врезался ему в челюсть, как Фарлан пошатнулся и едва удержался на ногах. — Это… — голос сорвался. — Это ты… Еще удар. На этот раз он даже не попытался закрыться. — Леви… — ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ! — наконец сошел я на крик. Я снова ударил его. — ТЫ… ТЫ УБИЛ ЕЕ! Фарлан тяжело сглотнул. В его глазах не было ни злости, ни желания защищаться. Только растерянность. — Я… не… Я-я-я не знал!.. — Он перевел взгляд на дом, будто надеялся увидеть что-то другое. Будто все еще пытался убедить самого себя, что ошибся. — Я не знал! Я схватил его за воротник, жестко процедив: — Не смей. Он не сопротивлялся. — Леви… клянусь… Мне сказали, что… Я… я просто… — ЗАТКНИСЬ! Я с такой силой толкнул его, что он спиной ударился о каменную стену. — ТЫ УБИЛ ЕЕ! СЖЕГ ЗАЖИВО! Ты… Ты… Каждое слово давалось через силу, будто вместе с ними из меня выходило что-то живое. Фарлан молчал. Наверное, впервые с тех пор, как мы познакомились, я смотрел на него и не видел перед собой того парня, который показывал мне тайные проходы, смеялся над моей подозрительностью и учил меня выживать. Передо мной стоял человек, из-за которого в огне погибло единственное, что у меня было. Я медленно отпустил его воротник. — Не появляйся… больше… — Леви, позволь объяснить!.. — У меня… — Леви! — Но стоило ему коснуться моего плеча, как все тело разом окатило ледяным разрядом. Перед глазами возвелась пелена, которая затмевала любые мысли. Она лишь молча приказывала: «УБЕЙ! УБЕЙ ЕГО!» Я не мог воспротивиться. Я и не хотел. Кажется, в тот момент в моих руках была сила всего мира. Я ударил его по лицу, тотчас повалив на землю. Фарлан сдавленно закряхтел, его глаза вот-вот закатятся от моих ударов. К тому моменту толпу уже разгоняли солдаты Гарнизона. Я противился, но мне жестко оттаскивали за плечи, нанося ответные удары. Тогда все мое внимание переключилось на этих двоих. Душевная боль не утихала, а лишь подпитывала жажду умерщвления любого, кто пойдет наперекор мне. Понимая, что товарищи не справляются, солдаты подозвали подмогу. Эйфория постепенно сходила на нет, а удары ощущались все яснее и больнее. Последним, что я помнил, стал добивочный в челюсть.

***

844 год

Карцер

Моим ближайшим окружением стали стражники, совершавшие очередной обход. Я давно перестал считать дни. В карцере это вообще теряло смысл. Свет сюда почти не проникал. Каменные стены всегда были одинаково холодными, а миска с жидкой баландой появлялась с одинаковой регулярностью — значит, еще жив. Наверное, этого было достаточно. Первое время я пытался запоминать, сколько раз менялись караулы. Потом сбился. Потом и вовсе перестал. Сон приходил урывками. Иногда я просыпался от того, что во сне снова бежал к дому. Снова чувствовал запах дыма. Снова слышал собственный крик. И каждый раз открывал глаза в сырой каменный мешок. Наверное, это было даже хуже. Потому что здесь не было ничего, что могло бы отвлечь. Только собственная голова. Стражники любили обсуждать заключенных прямо за дверью камеры, словно меня не существовало. — Этот псих чуть человека не забил. — Да не чуть. — Говорят, если бы не патруль, тот уже трупом был бы. — Везучий. В такие моменты я усмехался про себя. Везучий. Они даже не представляли, насколько мне было плевать, выжил тогда Фарлан или нет. Когда меня оттащили, я уже почти ничего не видел. Перед глазами стояла мать. Не пожар. Не огонь. Она. Мой единственный лучик света в бесконечной пучине грязи и смрада. Моя дорогая мамочка… Лежащая на кровати, слишком слабая, чтобы выбраться самостоятельно. Я ведь оставил ее одну. И поплатился… Были допросы. Каждый раз одни и те же вопросы: «Кто ты? На кого работаешь? В какой банде состоишь? Где скрываются остальные?» Я молчал. Отвечать было и нечего. Никакой банды у меня никогда не существовало. Но они не верили. Один следователь заявил, что шнстнадцатилетний оборванец не мог столько времени успешно обворовывать рынок без серьезной поддержки. Другой решил, что я покрываю взрослых. Третий вообще пообещал отправить меня на каторгу, если не начну говорить. Я смотрел ему прямо в глаза и мне было все равно. Дом сгорел. Матери больше нет. Все, что происходило после, казалось каким-то бессмысленным продолжением чужой жизни. После долгих препирательств они забили на меня и оставили здесь. Формально — до выяснения обстоятельств. Фактически — потому что никто не хотел отпускать малолетнего вора, подозреваемого в покушении на убийство, пока не вытрясет из него хоть что-нибудь полезное. Но однажды привычный скрип двери прозвучал иначе. Вместо тяжелых сапог стражника послышались размеренные шаги. Такие вальяжные, деловые. Я сразу навострил ухо. — Так вот ты какой. — Незнакомый голос. Гадко спокойный. Я поднял взгляд. Высокий светловолосый мужчина стоял, сцепив руки за спиной. Чистая форма сидела на нем без единой складки, будто он вообще никогда не бывал в Подземном городе. Его голубые глаза внимательно изучали меня, но без привычного презрения, к которому я успел привыкнуть за последние месяцы. Он не выглядел человеком, пришедшим наслаждаться чужим унижением, что настораживало сильнее. — Насмотрелся? — хрипло спросил я. Он едва заметно улыбнулся. — Достаточно. Повисла короткая тишина. — Тебя обвиняют в покушении на убийство, многочисленных кражах, сопротивлении при задержании и связях с преступными группами Подземного города. — Тогда чего ты здесь, аристократишка? — Потому что меня не интересуют обвинения. Меня интересуешь ты. Я молчал. — Человек, который в шестнадцать лет умудрился несколько лет водить за нос половину рынка, знает каждый лаз Подземного города и едва не убил взрослого мужчину голыми руками… представляет определенную ценность. Я усмехнулся. — Польщен. — Не стоит. Он сказал это настолько спокойно, что стало ясно — это это была оценка. Как хорошего инструмента или скорее скота. Мужчина некоторое время смотрел на меня, словно окончательно принимая какое-то решение. Потом произнес: — Меня зовут Эрвин Смит. И у меня есть к тебе деловое предложение…