Глава первая, в которой страдают от Кромешного Одиночества и красят небо

      

И так будет продолжаться до тех пор, пока дети не перестанут быть такими веселыми, непонимающими и бессердечными.       Барри Джеймс, «Питер Пэн»       

      Как известно, если переливать воду из одного стакана в другой, в одном стакане воды прибудет, а в другом — убудет. Отсюда же следует, что, если всю воду вылить в один стакан, во втором ничего не останется.       Так размышляла Меган Дженкинс, двадцатилетняя уроженка Кардиффа, тощая, как палка, девица с острым треугольным лицом — верным знаком вздорного характера, — семеня вниз по Кардифф-роуд. Меган куталась в пушистый желтый свитер — погода стояла ветреная — и думала, что закон сохранения энергии, массы и вообще чего угодно в закрытой системе прекрасно описывает всю ее жизнь. Впрочем, не для этого ли вообще и нужна физика?       Если за закрытую систему принять семью Дженкинсов, за стаканы — Меган и ее младшего брата Хауэлла, а за воду — детскую легкость, то стакан-Хауэлл должен бы уже взлететь, а стакан-Меган — по самую кромку провалиться под землю. Хауэлл, двенадцатилетний мальчишка с острым подбородком, острым носом и острым взглядом, был невыносим. Вот представьте себе замызганный хлев, в котором на полу вместо кашицы из отрубей лежит гора железяк, а на кровати не свинка, а самый что ни на есть человеческий ребенок. Так и выглядела комната Хауэлла, и Меган до слез было обидно: она-то помнила, какие очаровательные там раньше были желтые обои в желтый цветочек. Однажды Меган все-таки не выдержала и пришла с тряпками, тазами и помелом спасать обои. Тряпки и тазы Хауэлл стерпел, но, увидев помело, истошно заорал: «Не тронь паучков!» — и вытолкал Меган за дверь.       — Несносный, — буркнула Меган, яростно расправляя рукава свитера. Особенно сильный порыв ветра ударил ей в спину.       Если подумать, размышляла Меган, нет ничего удивительного в том, что мама и папа уехали погостить к тетушке в Северную Ирландию на следующий день после того, как Хауэллу исполнилось десять и он сварил торт, а вместе с ним и мамин передник, неправильно подув на свечи. Раз в месяц они присылали открытки с видами на леса, замки и поля клевера, в которых писали что-то вроде: «Дорогая Меган, бесконечные дожди Северной Ирландии не пошли на пользу твоей бедной матушке, иногда я даже не могу оторвать голову от подушки, так что следующие несколько недель мы вряд ли сможем вернуться. Нет, милая, не приезжай, папа прекрасно обо мне заботится».       С тех пор терпеть Хауэлла должна была только Меган. А Хауэлл, бессовестно прогуливая колледж, увлеченно рисовал странные ходячие замки, обязательно с пятью башенками, складывал бумажные макеты башен, путался в проводах, пытаясь подключить их к каким-то железкам. Потом, чумазый, вырывался из комнаты и мчался в ванную, запирался там на два часа, летел оттуда на кухню, хватал бутерброд и убегал обратно в комнату.       Когда Хауэллу было пять, это умиляло. Двенадцатилетний же Хауэлл, неспособный положить бекон на хлеб, доводил до белого каления.       Однажды Меган попробовала оставлять на столе только хлеб и бекон, но Хауэлл, зависнув на пороге, смотрел на них пару секунд и поднимался в комнату.       — Ты настолько беспомощен, что не можешь сам сделать себе бутерброд? — удивилась Меган, когда Хауэлл в третий раз подряд пропустил обед.       — А зачем мне? — спросил Хауэлл. — Я очень занят.       — Занят?! — Меган пошарила по кровати Хауэлла, освобождая место, и без сил опустилась на подушки. — Это ты — занят?       — Я строю ходячий замок, — объяснил Хауэлл.       — А я строю карьеру, чтобы нам было что есть, — хмыкнула Меган. — Ты же все тащишь и тащишь в этот бедный дом новые железяки, комнату уже в хламовник превратил…       — Я… — начал было Хауэлл, но Меган прервала его.       — Нет уж, я договорю, я тебе все выскажу! Я учусь, работаю, убираю по дому, а ты что делаешь? Спишь, ешь, живешь на всем готовом, засоряешь тут все, только работы мне прибавляешь, в колледже появляешься раз в неделю, жалкий, бесполезный, бессердечный…       — Вообще-то я тут работаю над проектом для колледжа…       — Молчать!       Хауэлл нервно огляделся по сторонам. Меган подскочила с кровати, схватила стул и резко, стряхнув с него кипу каких-то рисунков, поставила у двери.       — Ну уж нет, никуда ты от меня не денешься, — прошипела она. — Достал. Надоел. Да катись на все четыре стороны! — Хауэлл расширил глаза и вдруг затрясся. Футболка его промокла, руки вспотели… — А ну не сметь! Прекрати сейчас же! Тебе сколько, пять?!       Хауэлл дернулся, оттолкнул стул от двери и помчался в ванную. Меган медленно выдохнула сквозь зубы и спустилась на кухню. Там, как всегда по утрам, голосил радиоприемник. В этот раз он вопил что-то про нарциссы, предвещающие одиночество, и Меган разрыдалась. Она чувствовала себя такой глубоко одинокой, такой глубоко несчастной, такой непонятой, какой просто не может чувствовать уважающая себя взрослая женщина девятнадцати лет.       Шум воды в ванной утих. Что-то грустно прошлепало по лестнице. Из-за угла высунулись мыльные пальцы. Щелкнули, и радио печально захрипело и заглохло.       — Ты ничего не видела, — предупредил Хауэлл и снова скрылся в ванной. Меган стало совсем стыдно: это ж надо так громко реветь! Меган попробовала снова включить приемник, тот работать наотрез отказался.       Что еще в Хауэлле было совершенно невыносимо, так это его истерики. Люди в истерике вообще невыносимы, но только Хауэлл в такие минуты застывал и покрывался зеленой слизью.       — Это магия, — виновато объяснял он, но Меган отмахивалась. Магия, как же. Еще одна странность, такая же, как книги, летящие через весь дом, когда Хауэлл слишком торопился и не желал тратить ни минуты, и невовремя закрывающиеся двери, когда Меган была не в духе и хотела влепить Хауэллу затрещину.       — Я не знаю, как это делаю, — не без гордости оправдывался Хауэлл. — Наверное, я великий волшебник.       «Хауэлл — великий чудак», — со злостью думала Меган, снова одергивая желтый свитер. Хауэлл, будь он на ее месте, конечно, сказал бы, что в задачке про стаканы вода — это вовсе не детская легкость, а магия. Магия, сказал бы он, и так журчащая и прохладная, как вода. И делится так же несправедливо. Обычно в каждом есть хоть капелька магии: кто-то волшебно смеется, так, что все вокруг тоже катаются от хохота, у кого-то волшебные руки, в которых любая работа спорится, а кто-то волшебно глуп, и рядом с ним все чувствуют себя очень умными. Но если же — Меган представила, как Хауэлл скромно опускает глаза, — происходит чудо и в семье рождается настоящий волшебник, остальным домочадцам приходится быть совсем неволшебными, что же тут поделаешь.       — Не рождаться, — буркнула Меган и рывком распахнула наконец дверь родного дома. Желтый свитер зацепился за косяк и грустно треснул.       — Хауэлл!       — М-м-м, — донеслось сверху, — я работаю.       — А учебник лежит внизу, — хмыкнула Меган, схватила учебник по аналитической геометрии и побрела наверх.       — Не хочу. — Хауэлл отвернулся от учебника и снова уткнулся в рисунок. На этот раз Меган разглядела на нем только три башенки. — Скучно.       — Я не спрашивала, скучно или нет. Я велела прочитать.       — Но мне правда скучно, — удивленно повторил Хауэлл. — Зачем делать то, что не приносит никакого удовольствия?       — Чтобы быть взрослым.       — Ты взрослая. А зачем?       — Чтобы быть взрослым не пришлось тебе.       — Но раз так, — улыбнулся Хауэлл, — зачем тебе хотеть, чтобы я повзрослел?       Меган вдруг стало очень обидно.       — Потому что я хочу, чтобы ты сам понял, что хочешь, чтобы мне не пришлось быть взрослой.       — Так ты испытываешь Кромешное Одиночество? — Хауэлл склонил голову.       — Кромешное — что?       — Ну, Кромешное Одиночество. Это когда даже если ты сидишь с кем-то рядом и смотришь вместе с ним в небо, вы оба видите совершенно разное небо.       — Это как? — Хауэлл пожал плечами и вернулся к рисунку. — Да как ты вообще можешь знать, что я чувствую, бессердечный ребенок?!       — Это ты понятия не имеешь, что я чувствую. Тебя понять проще простого.       — Ну конечно, это ты ведь только такой у нас удивительный. Ты совсем ничего не понимаешь, да?       — Отчего же? — удивился Хауэлл. Потом отложил рисунок в сторону и спросил: — Хочешь узнать, как меня понять? Нет, я, конечно, удивительный, — поправился он, — но могу стать хоть чуточку понятнее.       — Опять твои штучки? — нахмурилась Меган.       — Как можно, как можно. — Хауэлл чересчур уж испуганно замахал руками. — Никакой магии, лишь чистая правда!       — Ну показывай давай. — Меган скромно полагала, что если человек совсем-совсем непонятен, его безопаснее не понимать и дальше, но Хауэлл нечасто говорил чистую правду. Было любопытно.       — Открой окно.       Меган брезгливо взялась за плесневелые створки и как следует потянула.       — Посмотри на небо. Какого оно цвета?       — Серого. Слушай, ты собираешься…       — А теперь посмотри в небо, но не совсем в него, а будто бы сквозь. Видишь? Оно чернеет по краям.       — Это периферическое зрение, умник, — фыркнула Меган.       — Перифери… что? — Хауэлл растерянно моргнул. — Меган, какая же ты старая! Знаешь такие слова! Ну подожди, не обижайся! Послушай, я же тебя еще не научил! Небо чернеет по краям, когда ты рассеянна. Рассеянные люди не смотрят по сторонам, а если уж что им на глаза попадется, так только взглядом мазнут и тут же забудут.       — Занятно, — хмыкнула Меган. Она ни капельки ему не поверила. — Продолжай.       — А если ты посмотришь в небо, когда счастлива, оно будет яркое-яркое и обязательно голубое, даже если дождь.       — Это как же — голубое?       — Ну, хотя бы голубоватое. Ты просто попробуй, давай, представь, что ты счастлива.       — Я счастлива.       — Нет, по-настоящему счастлива. Подумай о чем-нибудь хорошем.       Меган зажмурилась и подумала, что было бы, если бы Хауэлла не было и Дженкинсы жили спокойной счастливой жизнью. Картинка вышла слишком блеклая, и тогда Меган попыталась представить себе другого Хауэлла, спокойнее и понятнее. Хауэлл издевательски ей подмигнул и тут же превратился в незнакомца. А если бы Хауэлл просто не сварил случайно торт на свое десятилетие? Мамино терпение бы не лопнуло, они с папой остались бы дома и наверняка нашли способ заставить Хауэлла взяться за ум. Они с Меган вместе бы чинно прогуливались по улочкам, и, может быть, Меган бы даже научилась не плакать под песенку про нарциссы.       Меган открыла глаза и посмотрела в небо. Капли дождя залетали в окно и ударялись о пол, и умытое серое небо нет-нет да и подмигивало голубым глазом.       — А если ты будешь думать о чем-то очень-очень интересном, когда посмотришь в небо, то небо будет похоже на то, о чем ты думаешь. Я вот сейчас вижу вон в том облаке — нет-нет, оно правее — замок на ходулях.       — Зачем тебе этот замок? — спросила вдруг Меган.       — О! — Глаза Хауэлла, и без того очень яркие, загорелись. — Я просто подумал: хорошо бы оказываться в нескольких местах одновременно. Смотри, если расширить допустимое число измерений…       — Ой, вот только не надо вот этого. — Меган замахала руками. От фантазий Хауэлла у нее всегда голова шла кругом. — Лучше расскажи, зачем тебе быть в нескольких местах одновременно.       — Потому что ты любишь посылать меня на все четыре стороны, — очень серьезно ответил Хауэлл. — Я пару раз пытался, но у меня никогда не получалось. А разве можно посылать туда, куда нельзя прийти?       Не будь Меган взрослой, она бы рассмеялась. Чуть улыбнувшись, она потрепала Хауэлла по русой голове, цыкнула и вышла из комнаты. Пора было готовить бутерброды.       После этого разговора Хауэлл все еще наотрез отказывался готовить себе сам и заставлял книги лететь через весь дом, но обязательно предупреждал Меган, чтобы она отвернулась. Хауэлл блестяще окончил колледж — Меган ума не могла приложить, как ему удалось, потому что могла поклясться: Хауэлл в колледж ходил трижды в месяц и дома тоже не брался за учебники, — и даже как-то обмолвился, что написал диссертацию. Меган не представляла, какую диссертацию можно написать в пятнадцать, и однажды даже осторожно спросила, не обманывает ли ее Хауэлл. Хауэллу хватило двух слов — «заклинания» и «зелья», — чтобы улизнуть от разговора. Зато Меган теперь совсем легко могла его спросить:       — Какого цвета небо сегодня?       — Хлебного. — Хауэлл хитро щурился и со смехом уворачивался от летящей в него подушки.       Хауэлл стал чаще выбираться из комнаты. Полюбил гулять вечерами по улочкам Кардиффа. Наденет лучшее свое пальто, возьмет яркий желтый зонтик — «в дождливую погоду он чуть-чуть похож на солнце» — и выйдет за дверь. Возвращался он за полночь, а то и под утро, изо рта у него частенько пахло алкоголем, и Меган его костерила на чем свет стоит, но все-таки все было почти нормально, спокойно и чинно.       А потом по душу Хауэлла пришли три регбиста.       — Он соблазнил бедную Лизу, — объяснил один. — Вы уж простите, но я обязан высказать вашему братцу все свои чувства. Вы только уши закройте.       — Моника, — скорбно подтвердил второй. — Он разбил сердце Монике.       — Молли, — поправил второго третий. — И я его убью.       Хауэлла никто не убил. Поговорить с ним тоже никому не удалось, даже Меган. Хауэлл сбежал из дома. Исчез, бессердечный ребенок, оставив после себя лишь ужасный беспорядок.