Глава третья, в которой возвращаются из мертвых и отказываются от серого цвета

      — Меган, я дома.       — Хауэлл? — Меган огорчилась. — Так скоро — и снова здесь?       — Меган, я дома, — повторил Хауэлл со странной настойчивостью, и Меган только тогда поняла, что именно он сказал.       — Хауэлл? — Рядом с Хауэллом стояла симпатичная рыжая девушка с грустными глазами. — Это кто?       — Это Софи Хаттер.       — Софи Хаттер, Софи Хаттер… — задумчиво протянула Меган и вдруг поняла: у Софи Хаттер были не грустные глаза, у нее были старые глаза. — Не та ли это Софи… Так, нет, не говори мне ни слова!       Вдруг глаза Меган расширились.       — Ой, Хауэлл, ты наконец пришел ко мне не в обносках! Говорила же, что можешь, когда хочешь!       Хауэлл и правда выглядел совсем не так, как обычно. Выглаженный серый костюм с голубыми вставками — на вкус Меган, слишком вычурный, но уж точно лучше формы Уэльса по регби, — очень ему шел. Хауэлл неловко теребил манжеты и почти испуганно смотрел на Меган яркими — снова яркими! — зелеными глазами, и Меган почувствовала, как недовольство отступает и…       — Так. Что не так с твоим костюмом?       — Что?       — Я не хочу тебя придушить. Но нет, ты правда думаешь, что я один раз увижу тебя в чем-то приличном и решу, что ты замечательный? А может, костюм вообще зачарован?! Бессовестный, наглый...       — Софи? — удивленно спросил Хауэлл. Софи лишь покачала головой. — Нет, костюм совершенно обычный. Ну то есть он очень красивый, мой любимый, но…       Снова воцарилось молчание.       Хауэлл переминался с ноги на ногу, оглядываясь на дверь. Софи легонько сжала его руку.       — Меган? — попросил он наконец. — Подойди сюда.       — Не хочу. — Меган пожала плечами, но все же подошла и чуть не взвизгнула, когда ее крепко-крепко прижали к груди. Пуговица больно царапнула ухо, и Меган уже открыла было рот, чтобы разразиться бранью, как вдруг…       Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.       — Ты снова живой, — бездумно прошептала Меган, вертя в пальцах пуговицу.       — Но я и не умирал никогда…       — Хоул. — Софи покачала головой.       — Я — снова? — почти виновато спросил ее Хауэлл.       — Да. — Софи улыбнулась.       — Софи. — Меган откашлялась. — Не хочешь познакомиться с детьми? Они наверху.       Софи нахмурилась, но кивнула и пошла к лестнице.       — Итак… — начала Меган и снова замолчала. Ей очень нужно было подумать.       — Итак?       — Чего ты хочешь от меня? Мой бессердечный брат не пришел бы ко мне по доброй воле.       Хауэлл слишком уж громко рассмеялся.       — Научи меня им пользоваться.       — Тебя научишь, как же, — рассеянно начала было Меган, но запнулась, недоверчиво уставившись на толстую малярную кисть. — Это что?       — Раскрась небо. — Хауэлл взмахнул кистью, будто ставя на потолке жирное пятно, и протянул ее Меган. — Тогда я помог тебе понять меня, а ты теперь научишь меня видеть то же небо, какое видишь ты?       — Пойдем на улицу.       День выдался для Уэльса необычно погожим, солнце отражалось от недавно перекрашенных желтых стен, обходило стороной матовую дверь и стучалось в квадратные окна. Меган сошла с дорожки, расправила платье и аккуратно села в траву. Хауэлл послушно плюхнулся рядом.       — Ну хорошо. Когда ты смотришь в небо… — Меган мечтательно улыбнулась солнцу и оглянулась на Хауэлла. Хауэлл не отрываясь смотрел в небо. — Когда ты смотришь в небо, а потом отворачиваешься от него. — Хауэлл вздрогнул и опустил взгляд в землю. — Отворачиваешься от него, потому что у тебя ни минуточки времени нет на него смотреть, и больше головы уже не поднимаешь, — это ответственность.       — Меган, ты жестока. — Хауэлл улыбнулся, честно уставившись в землю. И Меган вдруг поняла, что вот теперь — когда Хауэллу, подумать только, целых двадцать семь! — она и правда может научить его всему, чему всегда хотела.       — Ты просил научить, так учись! — Меган ухмыльнулась, глаза ее злорадно блеснули. — Когда ты не видишь неба, потому что тебе на затылок, — Меган почти нежно опустила руку брату на голову, — что-то давит — это стыд.       Хауэлл заерзал. Дернул ногой, будто пытаясь подняться, но остался на месте.       — Иногда ты смотришь в небо, и оно синее-синее, такое яркое, что слезятся глаза и голова болит. — Меган задумчиво наблюдала за Хауэллом, снова поднявшим глаза к небу. Он хмурился, гримасничал, а потом вдруг лицо его исказилось, глаза заблестели. — Это горе. Когда видишь чужое счастье и хочешь отвернуться.       А еще есть одиночество. Печаль, обида, вина — господи, сколько всего Хауэлл пока не знал!       — Мне кажется, я все это знаю, — горько пробормотал Хауэлл. — Просто перестал понимать, что есть что.       — Думаешь? — Меган помолчала. — А бывает, небо темно-синее, почти черное, бело-звездное, а потом вдруг становится совсем серым и больше никогда не меняется, как ни старайся, — протянула Меган и наконец сказала то, что хотела сказать еще пять лет назад: — Самая поганая картина на свете. Если ее видишь, значит, стал взрослым.       — Неправда, — отозвался вдруг Хауэлл. — Когда серое небо вдруг снова становится темно-синим, звездным — вот это взросление.       — Тебе-то откуда знать? — фыркнула Меган.       — Просто это произошло со мной вот только что. И Софи говорит, что только теперь у нее есть слабая надежда, что я вырасту. Эй, Меган, это Софи меня спасла, знаешь?       — Раскрасила твое небо? — И Меган никому бы не призналась, что Софи, пожалуй, начинает ей нравиться. — Значит, придется вас венчать.       — Это зачем же — венчать?! — Хауэлл встрепенулся.       — Чтобы ты потом не заявился ко мне с незаконнорожденным племянником, пока у меня в гостях будет миссис Флауэр, — терпеливо пояснила Меган. — Я этого не переживу.       — А я не переживу венчания! Ты видела, как одеваются на службу? Да это же, это же…       — Хауэлл.       — Уродство, — упрямо договорил Хауэлл. Меган раздосадованно замолчала. Все-таки надо рассказать Хауэллу и про печаль, и про вину — два десятка оттенков темно-серого. Именно таким небо в Уэльсе обычно и бывает.       — А когда сидишь рядом с кем-то и смотришь вместе с ним в небо, когда вы оба видите что-то свое и знать не знаете, что видит другой, но понимаете, что это неважно… — начала она наконец.       — Ну, какой это цвет? — глухо отозвался Хауэлл.       — Спроси Софи, — ответила Меган. — Она обязательно тебе расскажет. А потом ты расскажешь мне, правда?       — Правда. — Хауэлл рассмеялся, и Меган самой вдруг стало легче. Красить небо Хауэлла в серый она все-таки не будет. Не ей же потом в нем лететь. — А смотри, небо сейчас голубое-голубое! Правда, я не помню, что это значит.       — Значит, я счастлива.       — Значит, я тоже.       — Нет, так будет тогда, когда повзрослеешь.       — А если уже так? — Хауэлл прищурился.       Как известно, если перелить всю воду из одного стакана в другой, получишь два полных стакана — один с водой, второй с воздухом. Меган Перри крепко стояла на земле, а Великий Волшебник Хоул, как надутый гелием шарик, рвался в небо, и вряд ли в силах Меган было это изменить.       — Врешь. И ты никогда не повзрослеешь, — хмыкнула Меган.       — Тебе-то откуда знать?       — В семье должен быть лишь один взрослый, и это я. Но-но! — Меган наставительно подняла палец. — В доме взрослый тоже должен быть лишь один. И в твоем доме это Софи.       — Меган, мне кажется, ты не совсем верно понимаешь смысл выражения «должен же в семье быть хоть один взрослый»... Подожди, но Софи ведь тоже семья!       Меган не ответила — ей не нравилось, когда ее ловили на слове. Конечно, она врала. У Хауэлла же теперь снова есть сердце, а значит, он все-таки обязательно повзрослеет, дети ведь всегда бессердечны. А раз так, то и Меган, пожалуй, можно стать самую чуточку менее респектабельной...       Меган в тревоге схватилась за грудь, прислушалась. Ту-дум, ту-дум. Нет уж, никуда ее сердце-то не денется. На то, чтобы совсем-совсем взрослым стать, Хауэллу и целой жизни не хватит.       Меган точно не станет красить небо в серый. Вдвоем в голубом-голубом небе лететь веселее.