Двадцать два - Ждите гостей

Совет собрался в малом зале, где обычно решали судьбу империи, но сегодня воздух здесь был тяжелее, чем когда-либо. Двери были закрыты, стража стояла снаружи, но даже сквозь стены доносился глухой гул — город просыпался, чувствуя приближение беды. Мустафа стоял у окна, сложив руки за спиной. Его лицо было каменным, но внутри него бушевал пожар. Он знал, что это произойдёт, но не думал, что так скоро. Рядом с ним стояли Али-паша и Ибрагим-паша. — Сколько у нас людей? — спросил Мустафа, не оборачиваясь. — Верных янычар в столице — около семисот, — начал говорить Ибрагим-паша, — но это если не считать гарнизон у крепостных стен. Их бунтовщики, кажется, не успели подмять под себя. Если успеем подтянуть и их, то будет не менее тысячи. Предатели прекрасно подобрали момент нападения, когда столица слабо защищена, а основной поток янычар находится у границ, и не смогут оказаться в столице быстро. — А у них? — спросил Мустафа о численности предателей. — Данные разнятся, — с сомнением произнёс великий визирь, — по разным данным: от четырёхсот до восьмисот. — Силы приблизительно равны, — тихо произнёс Падишах, но и от этой мысли было не легче. То, что против него вышли собственные братья, Мустафа понял сразу же, хотя в период распространения слухов старался эти мысли отталкивать. На душе было мерзко. Али-паша, стоявший у карты, разложенной на столе, поднял голову. Его глаза были холодными и сосредоточенными. Он был военным человеком, видевшим не одну битву, и его присутствие внушало спокойствие. — Они, видимо, не ожидают, что мы будем защищаться. Они думают, что мы побежим, спрячемся или начнём паниковать. Если мы ударим первыми — не дадим им войти в город, — мы перехватим инициативу. Мустафа повернулся к нему. — Ты предлагаешь напасть на собственных братьев? — Я предлагаю защитить трон, Повелитель, — ответил Али-паша. — Ваших братьев я не знаю. Я знаю только закон и долг. Мустафа долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Ибрагима. — А ты что скажешь? Ибрагим-паша вздохнул. Он был не столько воином, сколько политиком, дипломатом. Он знал, что слова могут быть острее меча. И сегодня ему нужны были не мечи, а мудрость. — Я скажу, что у нас есть ещё один путь, — ответил он. — Переговоры. Если мы вышлем гонца, предложим амнистию, пообещаем им провинции и титулы, мы можем остановить кровь. — Ты думаешь, они примут? — спросил Али-паша. — Я думаю, что Селим — человек, который ценит свою жизнь больше, чем справедливость, — ответил Ибрагим. — Он не пойдёт до конца, если увидит, что цена слишком высока. А если он увидит, что мы готовы сражаться, он отступит. — А Баязед? — спросил Мустафа. — Баязед — вспыльчивый, как факел, — ответил Ибрагим. — Он может не слушать. Но Селим — голова. Если он отступит, Баязед будет вынужден пойти за ним. Мустафа замолчал. Он смотрел в окно, где уже начинало светать, и знал, что время уходит. — Пошли гонца, — сказал он. — Но готовь людей к бою. Если переговоры провалятся, мы будем сражаться. — Я отправлю Зелима-агу, — ответил Ибрагим-паша, — он должен правильно соориентироваться в обстановке. — Приведи его, — отозвался Падишах. Через десять минут Зелима-ага, невысокий, но плотный мужчина лет пятидесяти, стоял перед ним. Его взгляд казался уставшим, но быстрым и зорким. — Ты знаешь, зачем я позвал тебя? — спросил Мустафа. — Знаю, Повелитель, — отозвался Зелим-ага, — вы хотите, чтобы я остановил Шехзаде Селима и Шехзаде Баязеда. — Да, — сказал Мустафа. — Ты был учителем Селима. Он уважал тебя. Если ты скажешь ему, что это безумие, он может послушать. Зелим-ага смотрел на него долго, потом покачал головой. — Я пойду, — сказал он, — но я не обещаю, что он послушает. Селим не тот мальчик, которого я учил. Он стал другим. Он стал человеком, который слышит только свой гнев. — Я не хочу проливать свою родную кровь, — опустив глаза, тихо произнёс Мустафа, — я должен попытаться. Зелим-ага отправился в путь.

***

Он подъехал к лагерю Селима через двадцать минут. Лагерь был разбит у южных ворот, прямо за городскими стенами. Сотни янычар сидели у костров, чистили оружие, ели хлеб и перешёптывались. Увидев старика на лошади, они насторожились. Зелим-ага спешился и подошёл к главному шатру. — Я хочу видеть Селима, — сказал он. — Он занят, — ответил стражник, скрестив руки. — Он всегда будет занят, пока не поймёт, что делает, — ответил Зелим-ага, — Скажи ему, что пришёл его старый учитель. Стражник колебался, но всё же вошёл в шатёр. Через минуту он вышел и кивнул. — Заходи. Зайдя внутрь, Зелим-ага увидел Шехзаде Селима, сидящего на полу, спиной к выходу. Очевидно, он только закончил молитву. Встав, Селим пошёл навстречу к старому учителю, и, остановившись, кивнул в знак приветствия, но молчал. — Почему вы сидите здесь? — Зелим-ага задал первый вопрос, — почему не наступаете? — Ждём, — криво, но не зло усмехнулся Селим, — я так и знал, что пошлют кого-то из наших с Баязедом учителей. Что хотят? — Султан Мустафа предлагает тебе и Шехзаде Баязеду титул и выезд в провинцию, если вы откажетесь от своих планов. Вас не будут преследовать, вы продолжите мирную жизнь. Селим язвительно усмехнулся. — Когда-то ты учил меня справедливости, — сказал он, — что если человек видит зло, он должен бороться с ним. Я борюсь. Почему же ты сейчас против меня? — Потому что то, что ты делаешь, — не справедливость, — ответил Зелим —ага, — Это месть. Вы хотите убить Мустафу не потому, что он злодей, а потому, что он отнял у вас мать. Это не борьба за правду. Это борьба за обладание. — Мы подозреваем, — дополнил Селим, — что он организовал покушение на отца. А затем отравил брата-Мехмеда. Он только-только пошёл на поправку, присутствовал на трапезе, и сразу же умер. Потому что Мустафа почувствовал опасность. Мы с Баязедом не можем ждать, пока он доберётся и до нас. — Как тебе не стыдно такое говорить! — восклинул Зелим-ага, — Султан Сулейман был убит вражеской стрелой и погиб шахидом, упокоит Аллах его душу. Мустафа защищался там же, на поле боя, воевал вместе со всеми. Шехзаде Мехмед чудом выздоровел, но организм не выдержал сильнейшего потрясения! В этих смертях нет вины Мустафы! — Мы этого не знаем, — заключил Селим, — а, как говорит Ибрагим-паша, по скольку это не исключено — это возможно. У меня всё. — Что ты думаешь насчёт предложения Падишаха? — не теряя надежды, спросил Зелим-ага. — Передай ему: ждите гостей, — с холодной иронией отозвался Селим. — Где Баязед? — спросил Зелим-ага на последок, стараясь скрыть свою печаль. — Отсыпается. Теперь будет не до сна, — ответил Селим, — я собирался идти к нему. Возвращайся во дворец, Зелим-ага. Там ты нужнее, чем здесь. Мы выступаем сейчас. — Это — твоё последнее слово? — спросил Зелим-ага холодно. — Да, это — наша последняя обитель, — ответил ему в тон Селим.

***

— Приходил Зелим-ага. Мустафа предлагает мир в обмен на титул и жизнь в каких-то провинциях. Я отказался, — произнёс Селим, заходя в шатёр младшего брата. Баязед, как оказалось, тоже уже не спал и совершил молитву. — Иначе и не может быть, — ответил Баязед, захлопывая книгу и вставая, — мы выдвигаемся? — Да, — твёрдо произнёс Селим, — идём. — Брат, — позвал Баязед Селима, — мы не обсуждали это ранее, но одержи мы победу, как мы разделим власть? — Мы не обязаны будем казнить друг друга. Мы можем принять и изменить любые законы, разделить власть так, как удобно нам, — ответил Селим, — главное — избавиться от врага. И они вышли из шатра.

***

— «Ждите гостей» — Зелим-ага процитировал фразу, произнесённую Шехзаде Селимом. Ибрагим-паша и Али-паша задержали дыхание от наглости бунтовщика и негодования, но промолчали. — Я хотел мира, — тихо произнёс Мустафа, — они выбрали войну. На душе стало ещё более мерзко, противно. Собственные братья. И от того ужасно печально. — Они сделали свой выбор, Мустафа, — сказал Ибрагим-паша, — отныне мы не должны жалеть их. Отныне они — не братья, а предатели и злейшие враги, помиловать которых нельзя. Только казнить. Мустафа, стоя перед окном, смотрел вдаль. — Они выдвигаются. Идём и мы.