Пепел после пламени

Комната Тэхёна была не тихой. Она была оглушительной. Звук стонов, её неслышные шаги, растворившиеся в коридоре — всё это застыло в воздухе, превратившись в густой, давящий гул. Но громче всего звучало воспоминание. Её губы. Он стоял посреди комнаты, пальцы непроизвольно прижатые ко рту, будто пытаясь стереть, или, наоборот, сохранить это ощущение. Мягкость. Теплота. Дрожь. И та уязвимая, детская податливость, с которой она ответила на его ярость. Это было не так, как он представлял. Не триумф. Не завоевание. Это было… землетрясение. Трещина в идеально отшлифованном льду его самообладания. Жар, дикий и неконтролируемый, не ушёл вместе с ней. Он переместился, сконцентрировался где-то внизу живота, тугой, болезненной пульсацией. Это было знакомое чувство — физиологический отклик на привлекательный объект. Но на этот раз объект имел имя. И глаза. И эту чудовищную способность смотреть сквозь него. Он резко отвернулся от двери, как будто мог отвернуться от самого воспоминания. Его дыхание, обычно такое ровное, срывалось. Он подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды на лицо. Капли стекали по щекам, шее, под рубашку, но не гасили внутренний пожар. Он видел своё отражение в тёмном зеркале — растрёпанные волосы, слишком яркий взгляд, распухшие от её поцелуя губы. Он выглядел потерянным. Это слово, никогда не применявшееся к нему, ужаснуло его сильнее любого врага. Слабость. Она была его слабостью с первой встречи. А теперь она стала его… потребностью. И потребность эта была слепой, животной, унизительной. Сжав кулаки, он заставил себя сесть за стол. Взять книгу. «Теория магических туманов и их боевое применение». Родовая библия. Слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Вместо строк о манипуляции частицами влаги он видел её шею, ту самую, которую он кусал. Вместо диаграмм боевых формаций — её тонкие запястья, которые он прижимал к кровати. Её взгляд, полный не страха перед ним, а страха за него, за ту бурю, которую она в нём разбудила. Жар нарастал, становясь невыносимым. Он вскочил, начал метаться по комнате, как пойманный в ловушку зверь. Логика, холодный расчёт, железная дисциплина — всё это рассыпалось в прах перед простым биологическим фактом: он хотел её. Не как символ. Не как трофей. Плотски. Грубо. Примитивно. Его рука, будто сама по себе, потянулась вниз, к тому самому источнику жара и напряжения. Он замер, пальцы сжавшись на пряжке пояса. Это было ниже его достоинства. Признак отсутствия контроля. Но контроль был утерян. Он потерял его в ту секунду, когда позволил себе втянуть её стон в свои лёгкие. Стиснув зуды, он расстегнул брюки. Движение было резким, почти яростным. Он не раздевался, лишь освободил себя, и вид своего собственного возбуждения, такого явного, такого требовательного, вызвал новую волну гнева. На себя. На эту часть себя, которая подчинялась не разуму, а инстинкту. Он обхватил себя ладонью. Кожа была обжигающе горячей. Он зажмурился, но под веками сразу же всплыла она. Не та хрупкая девочка, которая только что выбежала. А другая. Его версия. Он представлял её не в её комнате, не в этом замке. В тёмной, сырой комнате где-то на краю света, куда он её увёз. Где не было родителей, Хогвартса, правил. Где были только он и она. И его право. В его фантазии она стояла перед ним, но не покорно. С вызовом. С теми же зелёными глазами, которые читали его насквозь. Он видел каждую деталь: разгорячённую кожу, вздымающуюся грудь под тонкой тканью, губы, приоткрытые в том же предательском стоне. Но в её взгляде был не страх, а вызов. «Попробуй. Возьми, если осмелишься». — Я осмелюсь, — прошипел он в пустоту комнаты, и его рука двинулась резко, грубо. — Ты думаешь, я не смею? В его воображении он не целовал её. Он набрасывался. Прижимал к холодной каменной стене так, что воздух вырывался из её лёгких со всхлипом. Его руки не ласкали — они сковывали. Одна впивалась в её запястье, заламывая его за спину, другая грубо задирала подол её платья. Шёлк рвался под его пальцами с прекрасным, хрустящим звуком. — Ты моя, — бормотал он в такт своим движениям, пот стекал по виску. — С первого взгляда. Моя вещь. Моя проблема. Он представлял, как она пытается вырваться. Слабо, бесполезно. Как её тело выгибается, но не отстраняется, а, предательски, прижимается к нему. Как он кусает её плечо, оставляя метку, впивается пальцами в мягкую плоть её бёдер, оставляя синяки, которые будут напоминать ей наутро. Он не представлял нежности. Только обладание. Наказание за то, что она смеет заставлять его чувствовать это. За то, что она существует. — Будешь кричать, — его голос был хриплым, обращённым к призраку в его голове. — Но не от боли. От того, что это слишком… что ты не можешь это вынести. Но вынесешь. Потому что я так хочу. В его фантазии она плакала. Слёзы катились по её щекам, но её тело отвечало ему. Каждому грубому движению, каждому жёсткому прикосновению. Это было самое отвратительное и самое возбуждающее — эта мнимая борьба, которая на самом деле была сдачей. Её сдача. Его победа. Его дыхание стало прерывистым, свистящим. Тело напряглось до предела. Он видел, как в его жестоком воображении он наконец входит в неё. Не с подготовкой, не с заботой. С одним, резким, разрывающим движением, от которого её глаза широко распахиваются от шока и боли, а из горла вырывается сдавленный крик. И он начинал двигаться. Не для её удовольствия. Для своего. Чтобы стереть её, уничтожить это чудовищное влияние, что она на него имела, физически подчинив её себе самым базовым способом. — Видишь? — выдыхал он, его рука работала быстрее, почти болезненно. — Никаких тайн. Никаких взглядов. Только это. Только я. Я в тебе. Я везде. Вспышка застигла его врасплох своей интенсивностью. Это не было наслаждением. Это был взрыв. Короткая, ослепляющая волна чисто животной разрядки, смешанной с таким же животным стыдом. Он прислонился лбом к холодному камню стены, тело била дрожь, рука была липкой и предательски слабой. Тишина, наступившая после, была в тысячу раз громче предыдущей. Физическое напряжение ушло, оставив после себя пустоту. Пустоту и холод. Он медленно открыл глаза. Смотрел на свою руку, на беспорядок в одежде. На своё отражение в зеркале — запятнанное, потное, жалкое. Он не успокоился. Не удовлетворился. Фантазия, такая яркая и властная, рассыпалась, как мираж, оставив лишь горький привкус. Потому что он знал. Знал, что настоящая она — та, с глазами цвета пророческих снов — не стала бы бороться с вызовом в глазах. Она бы смотрела на него. Молча. Всепонимающе. И от этого взгляда любая жестокость, любая попытка грубого обладания показалась бы детской, жалкой игрой. Он очистил себя простым заклинанием, привёл в порядок одежду. Движения были автоматическими. Но внутри бушевал новый шторм. Не желания, а страха. Страха перед силой того, что он только что испытал. Перед тем, как легко его железная воля согнулась под натиском простой физиологии, разожжённой ею. Если один поцелуй, нежный и вымученный, довёл его до этого — до животного рычания в пустой комнате и грязных фантазий о насилии — то что будет дальше? Что он может сделать, если эта потребность, это желание обладать ею полностью, вырвется наружу по-настоящему? Он подошёл к окну, уставившись в тёмные воды озера. Его отражение в стекле было бледным и чужим. Он только что, в своих мыслях, совершил над ней акт насилия. И часть его, самая тёмная, жаждала, чтобы это было реальностью. Чтобы можно было взять и подчинить, раз и навсегда положив конец этой мучительной неопределённости, этой власти, которую она над ним имела. Но другая часть, та, что была воспитана веками традиций и холодной гордостью, содрогалась от отвращения. К себе. К этой слабости. Хисоль Лиён стала не просто объектом его одержимости. Она стала зеркалом, в котором он увидел самого себя — не наследника тумана, а голодного зверя. И это зрелище пугало его больше, чем любая армия врагов. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть в лёгкие знакомый холод. Туман за окном был его стихией. Управляемый, послушный, предсказуемый. Она же была штормом. Непредсказуемым, разрушительным и невероятно живым. Он откинулся от окна. Физическое желание утихло, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую усталость и осадок стыда. Но знание осталось. Теперь он понимал природу демона, которого она в нём разбудила. И понимал, что единственный способ не дать этому демону поглотить их обоих — сохранять ледяной контроль. Всегда. Даже если для этого придётся причинять ей боль. Даже если для этого придётся отталкивать её. Это было лучше, чем альтернатива. Лучше, чем стать тем монстром из своих же фантазий, который ломает хрупкие вещи, просто потому что не в силах совладать со своим желанием ими обладать. Он потушил свет и лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами, против его воли, снова танцевали образы: её запястье в его руке, её спина, прижатая к стене, её глаза, полные не страха, а той странной, всепонимающей печали, которая сводила его с ума сильнее любых слёз. И он знал, что эта ночь была только началом. Началом долгой, изнурительной войны с самим собой. Войны, где единственным трофеем могло быть право не стать чудовищем для той, кого он, вопреки всем доводам рассудка, уже считал своей.