Ледяной гнев

Встреча произошла в «Сладком королевстве» в Хогсмиде — месте, абсолютно неподходящем для битв такого масштаба. Хисоль зашла купить пачку леденцов «со вкусом тоски», которые почему-то напоминали ей запах тумана над озером в его поместье. Воздух был густ от запаха карамели и шоколада, а в углу, изящно попивая клубничный флип, сидела Арин Чо. Невеста Тэхёна. Она была одна, что было странно. Её безупречный образ — шёлковое платье пастельного розового, идеальная укладка, бесстрастное, красивое лицо — казался инородным телом в этом весёлом, немного поношенном месте. Их взгляды встретились над стойкой со сливочными пирожными. Арин не узнала её сначала. Потом узнала. И её глаза, тёмные и острые, сузились, превратившись в две щелочки оценивающего, презрительного любопытства. Хисоль почувствовала, как всё внутри сжалось. Она попыталась проскользнуть к кассе, стать невидимой, но было уже поздно. — Лиён, не так ли? — голос Арин был мелодичным, но в нём звенел холодный, тонкий металл. — Хисоль Лиён. Из того самого… восточного семейства. Хисоль замерла, сжимая в потных ладонях коробку леденцов. — Леди Чо, — кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Арин медленно поднялась и подошла ближе. Она была выше. Стояла так, чтобы смотреть на Хисоль сверху вниз. — Я слышала о тебе. Ты та самая девочка, которую приняли в девять лет. Одарённая, — она произнесла это слово так, будто это был диагноз. — И, как поговаривают, очень… привязанная к моему жениху. «Моему жениху». Эти слова вонзились в Хисоль, как отравленные иглы. — Мы учимся на одном факультете, — тихо сказала Хисоль, глядя в пол. — Да, Слизерин. Он многое о тебе рассказывал, — Арин сделала паузу, и её губы растянулись в улыбку, лишённую всякого тепла. — Вернее, почти ничего. Ты словно призрак где-то на периферии. Милое, тихое… существо. Она обвела Хисоль взглядом с ног до головы — её простое платье, скромные туфли, незаправленные за уши волосы. — Знаешь, я всегда удивлялась его снисходительности. Он такой блестящий, такой безупречный. А вокруг всегда вьётся что-то маленькое и жалкое, надеющееся на крохи внимания. Как бездомный котёнок. Хисоль почувствовала, как по её лицу расползается жгучий румянец унижения. Она сжала зубы, пытаясь сдержать дрожь. — Пожалуйста, извините, я должна идти. — Подожди, — Арин мягким, но не допускающим возражений жестом положила руку ей на предплечье. Её прикосновение было холодным, как мрамор. — Мне жаль тебя, честно. Ты влюбилась в того, кому никогда не будешь ровней. Он возьмёт в жёны меня. А тебя… ну, может, оставит где-нибудь в восточном крыле своего поместья, в качестве экзотической безделушки. Если, конечно, не надоешь раньше. Она засмеялась. Звонко, красиво и так омерзительно-жестоко, что у Хисоль в глазах потемнело. Слёзы, предательские и горячие, выступили на глазах, застилая вид кондитерской. — Я… я не… — она задыхалась, не в силах выговорить ни слова в свою защиту. — О, Боже, ты и плачешь? — Арин склонила голову набок, её лицо выражало фальшивое сочувствие. — Какая трогательная сценка. Не переживай, дорогая. Когда-нибудь ты найдёшь кого-то своего уровня. Какого-нибудь застенчивого клерка из Министерства или, может, такого же нелепого вундеркинда, как ты са… — Хватит. Голос прозвучал не громко. Он прорезал воздух, как лезвие по шёлку, и мгновенно высушил слёзы на глазах Хисоль и убрал улыбку с лица Арин. Он шёл к ним от входа, и каждый его шаг отдавался в полной внезапно наступившей тишине. Тэхён. Его лицо было маской из чистого льда, но в глазах бушевала чернейшая, самая смертоносная буря, которую Хисоль когда-либо видела. Арин, оправившись от первого шока, снова натянула на лицо улыбку, но теперь в ней читалась неуверенность. — Тэхён, дорогой! Какая неожиданная… — Я сказал, хватит, — он повторил, останавливаясь в шаге от них. Его взгляд скользнул по лицу Хисоль, отметив следы слёз, покрасневшие глаза, и что-то в них вспыхнуло с такой яростью, что Арин невольно отступила на шаг. Затем он медленно, очень медленно перевёл этот взгляд на неё. — Ты что, только что, позволила себе смеяться над ней? Арин замерла. Это был не тот Тэхён, с которым она вела холодные, деловые беседы. Это было нечто иное. Примитивное. Опасное. — Я просто… шутила. Общалась с твоей… знакомой. — Ты оскорбляла её, — поправил он, и каждый звук в его словах был отточен, как бритва. — Ты называла её жалкой. Существом. Бездомным котёнком. Он перечислил её слова с такой ледяной точностью, что Арин побледнела. — Тэхён, ты не понимаешь… — О, я понимаю прекрасно, — он перебил её, и его голос внезапно стал тихим, почти интимным, от чего стало ещё страшнее. — Я понимаю, что ты — напыщенная, самовлюблённая пустышка, которая осмелилась поднять глаза на то, что ей никогда не будет принадлежать. Не только ей. Никому. Потому что она, — он кивнул в сторону Хисоль, даже не глядя на неё, — не вещь. А ты… ты всего лишь удобная сделка, которая внезапно перестала быть удобной. Арин ахнула, её лицо исказилось от гнева и унижения. — Как ты смеешь! Наш союз! Наши семьи! — Наш союз расторгнут, — произнёс он с абсолютной, убийственной окончательностью. — С этого момента. Я отправил сову твоему отцу. Причины будут указаны. В «Сладком королевстве» воцарилась мёртвая тишина. Даже феи в клетках над прилавком замолчали. Арин стояла, её прекрасное лицо было белым, как бумага, губы дрожали. — Ты… ты разрушишь всё из-за этой… этой никчёмной девочки? — она прошипела, указывая дрожащим пальцем на Хисоль. Тэхён сделал шаг вперёд, встав между ними. Он наклонился к Арин так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Она, — прошипел он так тихо, что слышали только они трое, — в тысячу раз ценнее тебя. В ней больше чести, силы и истинной магии, чем во всём твоём вырождающемся роду. И если ты когда-нибудь, до конца своих дней, посмеешь подумать о ней, не то что сказать хоть слово, я сотру твою семью с лица магической земли. Ты поняла меня? Ты для меня омерзительна. Теперь исчезни с моих глаз. Он выпрямился и с холодным презрением отвернулся от неё, словно от сора на полу. Арин Чо стояла ещё несколько секунд, задыхаясь от ярости и позора, а затем, схватив свою сумочку, выбежала из кондитерской, громко хлопнув дверью. Тишина, которая последовала, была оглушительной. Тэхён не двигался, его спина была напряжённой струной. Потом он медленно повернулся к Хисоль. Её глаза были огромными, полными слёз, страха и какого-то немого, потрясённого вопроса. Он не сказал ничего. Он просто подошёл, взял её лицо в свои ладони — его пальцы всё ещё были ледяными от гнева, — и большими пальцами осторожно стёр остатки слёз с её щёк. — Никогда, — произнёс он хрипло, — никогда не позволяй никому говорить с тобой так. Никогда. — Ты… ты расторг… — она не могла выговорить. — Я работал над этим с того дня на башне, — перебил он её. — Её выходка лишь ускорила развязку. И сделала её гораздо более… болезненной для семьи Чо. Он посмотрел на коробку леденцов, которую она всё ещё сжимала в конвульсивно сведённых пальцах. — Со вкусом тоски? — прочитал он вслух и фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. Была усталость. — Выбрось эту дрянь. Он вынул коробку из её рук и бросил в ближайшую урну. Затем снял с вешалки у входа её плащ и накинул ей на плечи. — Пойдём. Тебе не место здесь. Он взял её за руку и повёл из магазина, не оглядываясь на перешёптывающихся посетителей и на растерянную продавщицу. Он вёл её по улице Хогсмида, его шаги были быстрыми и решительными, а его хватка на её руке была такой крепкой, будто он боялся, что её унесёт ветер. Хисоль шла рядом, почти бегом, её разум был пуст от пережитого потрясения. Он разрушил свой «идеальный» союз. Публично. Ради неё. Он назвал Арин Чо омерзительной. Защитил её. Они не говорили до самых ворот Хогвартса. Только когда они оказались в безлюдном коридоре недалеко от кухни, он остановился, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. — Тэхён… — она коснулась его руки. Он открыл глаза. Буря в них утихла, оставив после себя лишь глубокую, беспросветную усталость. — Ты не никчёмная, — сказал он просто. — И не жалкая. И ты никогда не будешь безделушкой в чьём-то крыле. Поняла? Она кивнула, и новые слёзы, но уже совсем другие, покатились по её лицу. Слёзы облегчения. И чего-то большего. Он потянул её к себе и прижал к груди, и они стояли так в полумраке коридора — наследник, только что обрушивший свои планы, и девочка, которая была причиной этого крушения, но также и единственным якорем в шторме его ярости. Он потерся щекой о её волосы и прошептал в них одно-единственное слово, которое звучало и как обет, и как проклятие: «Моя».