Глава 3. Дружба

      Асока очнулась в чистой светлой палате уже в больнице. За окном ярко сияло солнце, всё казалось таким белым, что Тано даже не сразу поняла, где она. Тогрута не помнила, что было после бала, что было после болезненного удара ножей в спину, вообще ничего не помнила после той секунды.       Впрочем, спина ещё болела, и очень сильно, и девушка чувствовала себя как-то немного странно, непривычно. Но поразмыслить над ситуацией так и не успела, потому, что в палату вошли.       Это была Падме.       — Здравствуй, дорогая, — с мягкой теплотой произнесла она и очень приятно улыбнулась, — Как ты себя чувствуешь?       Задав этот вопрос, Амидала закрыла за собой дверь, прошла вглубь палаты и села на стул подле кровати Асоки, протягивая ей небольшую коробочку.       — Вот, это тебе.       Тано лишь непонимающе взглянула на подругу и открыла подарок. Внутри оказалось то самое набуанское печение, что когда-то так понравилось тогруте, то самое, что умела печь только Падме, своими руками.       Всё ещё недоумевая, что происходит, девушка взяла угощение и откусила небольшой кусочек, с удивлением смотря на Амидалу.       — Что случилось? Как я здесь оказалась? Где Энакин? — не выдержав молчаливого неведения, быстро выпалила тогрута, и сенатора явно умилило её беспокойство.       Ещё шире улыбнувшись, Падме мягко погладила её по свободной руке и стала объяснять.       — В первую очередь, я искренне хочу поблагодарить тебя за то, что ты спасла мне жизнь. Мало кто способен на такой поступок, тем более в такой ситуации. Что касается Энакина… Он сейчас в другой палате. Понимаешь, там, на балу, защищая меня, ты была сильно ранена. Пострадали почки, так, что восстановить их не представлялась возможным. И тебе срочно требовался донор для пересадки. Мы с Энакином незамедлительно решили, что оба станем донорами для тебя. И тебе сделают пересадку от того из нас, кто больше подойдёт. Но, увы, я не подошла физически. Потому, Энакин пожертвовал свою почку для тебя… Мы очень боялись, что ты можешь умереть, мы очень боялись тебя потерять. Ведь мы тебя так любим. Теперь и с ним, и с тобой всё в порядке, но, понадобиться некоторое время на восстановление…       От всего услышанного «импровизированные брови» Асоки поползли наверх, она даже перестала есть надкушенное печение, едва не уронив его. Тано глубоко вдохнула, желая что-то сказать, но…       Так и не смогла, потому, что в её палату вошёл Энакин в больничной пижаме.       — Падме, мой ангел, не поможешь мне обработать швы, из-за этой хаттской боли я никак не могу нормально до них достать, — с таким тоном, будто ничего особенного и не произошло, Скайуокер подал жене баночку с лекарством и мягко улыбнулся обеим дамам, после чего, обратился уже к Асоке, — Как ты, Шпилька?       Тано не слышала, что она ответила, вроде, «всё в порядке» или что-то такое, но её слова явно удовлетворили супругов, которые весело и одновременно очень нежно занялись швами Энакина.       Скайуокер сидел на небольшом диванчике и время от времени кривился от боли, всем своим видом желая показать, каким сильным и непоколебимым он сейчас был. Падме весело улыбалась его кривлянию и нежно наносила лекарство мужу на спину. Они были такими милыми, такими трогательными и влюблёнными, что в какой-то момент тогруте даже стало стыдно, что она, пусть и по неведению, чуть не разбила эту пару.       «Я правильно сделала, что решила уйти. Они так любят друг друга. И я здесь явно третья лишняя», — девушка глубоко вздохнула и стала и дальше есть любимое печенье с красной желатиновой начинкой.       Теперь она была полностью уверенна в своих решениях и поступках.       Только-только Амидала закончила ухаживать за мужем, раздался оглушительный сигнал комлинка. Женщина ответила. Её вызывали в сенат.       — Так жаль, что я не могу остаться с вами подольше. Дела Республики не ждут. Но я ещё вернусь, обязательно вернусь. И принесу тебе, Асока, ещё того набуанского печенья, что ты так любишь…       Произнеся эти слова, Падме вежливо попрощалась и скрылась за дверью, оставив Энакина и Асоку, объясняться друг с другом наедине.       Скайуокер тут же пересел на стул, подле кровати Тано, мягко взял девушку за руки и искренне-искренне посмотрел ей в глаза.       — Спасибо тебе за то, что ты для меня сделала. Ведь для меня нет никого дороже Падме, как женщина…       В этом моменте Тано тяжело вздохнула и с грустью опустила голову, хоть она и отказалась от своих чувств, всё равно было больно слышать такое признание прямо в глаза.       Однако, Скайуокер не собирался останавливаться на сказанном, и он продолжил:       — Для меня нет никого дороже Падме, как женщина… Но, это не значит, что ты мне безразлична. Ты очень дорога мне, как друг. Очень, у меня никогда не было друга лучше тебя. И я места себе не находил, когда думал, что мог потерять тебя…       Энакин говорил, говорил честно и искренне, ведь Асока знала, что он не умеет врать, и эти слова согревали ей душу. Тано вздрогнула, когда Скайуокер сказал, что она ему дорога, и вся похолодела от неожиданности, но вместе с тем, её заледеневшее сердце стало постепенно таять под влиянием чувств и эмоций.       Там, на балконе, когда она услышала отказ Энакина, здесь в палате, когда она увидела, как эта парочка едва ни целуется, тогрута чувствовала себя такой отстранённой от них, такой одинокой и никому не нужной, но теперь, теперь она постепенно начинала осознавать, что все трое они испытывают друг к другу лучшие чувства, куда сильнее и крепче, чем любовь. В погоне за любовью, Асока совсем позабыла, что на свете есть куда более прекрасные связи и привязанности. Дружба! В этом слове было всё. И даже куда больше, чем она желала получить.       — Потому прошу, не расстраивайся из-за моего отказа, несмотря ни на что, ты мне очень и очень дорога…       Тем временем продолжал и продолжал говорить Энакин, слегка сжимая и чуть тряся её руки в своих.       Но лишних слов уже было не нужно.       Асока искренне и неподдельно улыбнулась ему, не менее смело и открыто посмотрев в глаза в ответ. И вместо тысячи слов произнесла:       — Я знаю. И больше не буду вторгаться в вашу супружескую пару с Падме, ни со своими обидами, ни со своими чувствами. Ведь, на свете, есть чувства куда лучше и сильнее любви, — Тано многозначительно замолчала, ещё пуще улыбнувшись, так, что лёгкие хитринки сверкнули в её глазах, а затем добавила, — Иначе, ты не пожертвовал бы для меня свою почку…       Эта милая, такая свойская и привычная для них обоих шутка, явно разрядила холодную и напряжённую обстановку. Лёд растаял. И больше безразличия, даже мнимого, не было между этими тремя.       Энакин резко дёрнулся вперёд, и, крепко-крепко, по-дружески, обнял Асоку, она обняла его точно так же в ответ.       Ещё пару минут, казавшихся им вечностью, мастер и падаван, друзья, сидели вот так, прильнув друг к другу.       И лишь потом, нехотя выпустив друг друга из объятий, вместе рассмеялись на шутку Асоки.