2. Потерянные где?

      Открываю глаза после долгого и крепкого сна, но отчего-то в глазах рябит так, словно я только пришла после вечеринки и пьяная пытаюсь уснуть.       — Какого? — моргаю, чтобы унять боль в глазных мышцах, но вдруг светлый потолок гостиной меняется на непроглядную тьму.       Я резко сажусь и оказываюсь в своем зале, но стоит мне моргнуть еще разок, как мрак настигает снова.       Страшный, жуткий, непроглядный мрак и пробирающий до самых костей холод.       Некоторое время я сижу, не двигаясь, замерев от страха. Дикий животный страх берет меня в свою власть, и я дрожу, как мокрый котенок на обочине дороги.       Вдруг наконец-то глаза привыкают к темноте, и, устремив взор наверх, я замечаю тусклое мерцание звезд. Рассматривая их, вижу, как из-за густых облаков выглядывает полная луна.       Хочется завопить от чувства неизвестности, позвать на помощь, но я лишь оглядываюсь по сторонам, крепко зажав себе рот ладонью, чтобы невольно не привлечь ненужное внимание своим криком. Черт знает, где я и кто может быть рядом.       Вокруг кажущийся странно знакомым лес, сотни деревьев и больше ничего. Разве что, кроме…       — Хёнджин?! — я подскакиваю от неожиданности, когда в полумраке напарываюсь на чье-то тело и с невероятным ужасом понимаю, что этой мой муж. Мой абсолютно недвижимый и бледный муж.       И однако что-то в нем кажется мне не таким.       Вместо длинных темных волос у него красные и спутанные пряди. На щеке глубокий порез, а под глазами такие темные круги, словно он слишком сильно болен чем-то.       — Хёнджин? — я придвигаюсь ближе и хочу дотронуться до него, но замираю в нескольких миллиметрах от кожи, не решаясь даже коснуться его.       А вдруг это не мой Хван? И что вообще произошло? Почему я ничего не помню? Почему сон такой реалистичный?       Но ужас берет надо мной верх, и я прижимаюсь к единственному знакомому кусочку бракованного пазла. Падаю на грудь мужу и не выдерживаю, начинаю рыдать взахлеб.       Когда проходят десять минут, двадцать, а темнота леса так и не меняется на что-то другое, но самое жуткое, что Джинни так и не подает признаков жизни, я понимаю, что слез больше нет.       Тогда переворачиваюсь на спину и ложусь рядом с мужем, беря того за ужасно холодную ладонь. Растираю нежную кожу пальцами, стараясь передать ему свое тепло, даже если теряю его сама.       … даже если Хёнджину уже это не нужно…       Вдруг я вспоминаю, что иногда под некоторыми препаратами сны бывают до того реалистичными, что люди не могут отличить их от реальности до самого момента пробуждения. Вот и объяснение. Я просто сплю. Я дома, и Хёнджин вот-вот разбудит меня нежными поцелуями. Я накинусь на него и скажу, что пошутила, что на самом деле не хочу разводиться. Мой милый добрый Хван рассмеется и скажет, что так и знал. Он разгонит мрак, отберет меня из лап кошмаров. И все будет хорошо.       Но проходит еще бесконечно много времени. А его все нет.       Я наблюдаю за тем, как луна то появляется, то исчезает в объятиях туч. Её свет падает на лицо и снова пропадает. Я поворачиваюсь к Хёнджину и делаю престранную для самой себя вещь: тянусь рукой к его губам и растягиваю их в подобие улыбки. Холодная кожа повинуется, и вот он уже лежит не настолько жуткий, как ранее. Я улыбаюсь в ответ и прижимаюсь к остывшему телу. Плачу и сжимаю куртку парня в руках. Сейчас он еще больше похож на античную статую. Такой же неподвижный, закованный на века в одной позе, словно его кожа тоже из мрамора. Мрамор такой же холодный, как и Хван сейчас. ***       — Папа-а! — зовёт из гостиной Байоль. Хёнджин приходит на её зов и застает дочку у дивана. Там в своей уличной одежде спит Лея. Хван кривит губы и с тяжелым вздохом уже собирается вернуться в спальню, чтобы переодеться после прогулки, но дочь снова кричит: — Пап! Мама не просыпается.       — Пусть поспит, — спокойно отвечает айдол, но девочка никак не унимается.       — Я укрыла маму, но она не реагирует. Ты же знаешь, как мама чутко спит! А сейчас она кажется даже не дышит! Папа!       Этих слов достаточно, чтобы Хёнджин наконец забеспокоился и вернулся в зал, чтобы проверить правдивость слов малышки.       — Лея, — тыкает её в руку, но не получает реакции. Тогда юноша наклоняется к носу жены, чтобы послушать дыхание. Есть, но слабое. Пульс тоже еле прощупывается. — Черт. Малыш, принеси папин телефон из прихожей.       Байоль послушно бежит за гаджетом. Хван берет жену за руку и нежно целует костяшки, отмечая, что её кожа такая же холодная, как золото обручального кольца на безымянном пальце.       — Держи.       Хёнджин набирает номер скорой помощи и кратко объясняет женщине на том конце провода, что случилось. Та координирует о том, что необходимо сделать, пока скорая едет, и обещает, что медики будут у них в течении пяти-семи минут.       Эти слова приносят неспокойному сердцу Хёнджина хоть какое-то спокойствие.       — Папа, — тихо зовёт отца Байоль, потянув его за рукав пиджака.       — М? — молодой отец берет дочь на руки и прижимает маленькое тело к себе.       — Мама умерла?       — Что?! Что ты такое говоришь, маленькая? Конечно же нет. Она просто устала на работе и прилегла поспать. Просто очень-очень крепко уснула, но сейчас приедут дяди врачи и разбудят маму. Обещаешь терпеливо и без слезок подождать мамочку? — еле сдерживая эмоции, дает указания дочери Хван.       — Конечно, — рэпер чмокает дочь в щеку и отправляет поиграть в свою спальню. Уходя, Байоль оборачивается на обеспокоенного папу и утирает слезы рукавом кофточки, она обещала ему не плакать и не будет. Мама просто спит.       Мама просто очень сильно устала.       — Где же ты, мое счастье? — тихо спрашивает у жены рэпер, пытаясь уложить её так, как сказали в скорой, чтобы девушка не задохнулась будучи без сознания.       Но скорая едет, кажется, так безумно долго, что Хёнджин успевает сойти с ума, но категорически отказывается терять надежду. Пусть будет что угодно: кома, действительно крепкий сон или временная потеря сознания, но она обязательно проснется.       Вот только, проснется где?       — Здравствуйте, — Байоль открывает врачам дверь и показывает, где лежит мама. Хёнджин снова берет дочь на руки и поражается тому, какая она у него смышленая и взрослая девочка. Такая сильная и смелая. Как её мама.       — Как давно она без сознания?       — Я не могу точно сказать, мы вернулись домой, а она тут…       — Понятно. Нужно везти в больницу, сейчас мы ничего не можем сделать. Она никак не реагирует, — объясняет женщина-фельдшер, светя фонариком в глаза Леи. — Вам нужно поехать с ней, но ребенка оставить с кем-нибудь, — двое мужчин уходят к машине, чтобы принести носилки, а врач остается с Леей, ставая ей укол какого-то препарата.       — С кем я ее оставлю сейчас?! Вы нормальная? — срывается на крик Хван.       — Спокойнее, молодой человек. Я выполняю свою работу. А ваша жена может умереть, пока вы тут капризничаете.       Впервые в жизни Хёнджину хочется ударить женщину. Как она смеет таким будничным тоном, да еще и при Байоль, говорить такие вещи?       — «Овца», — думает парень, но вслух говорит: — Понятно, извините.       — Все в порядке, пап, я останусь дома, — малышка улыбается, и с тоской в сердце Хёнджин кивает, понимая, что выбора нет. Везти сейчас дочь к своим родителям — это потерять кучу времени. А отправлять её на такси небезопасно.